стр. 1
(общее количество: 15)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Составление, вступительная статья, указатели и примечания М. С Харитонова.
OCR Schreibikus ( schreibikus@land.ru ).
Москва, октябрь 2001 г.

Книга о судах и судьях.
Легенды, сказки, басни и анекдоты разных веков и народов о спорах и тяжбах, о судах и судьях, о хитроумных расследованиях и удивительных приговорах
Издание 2-е, переработанное и дополненное
Главная редакция восточной литературы Москва 1983

СУДЫ И СУДЬИ В МИРОВОМ ФОЛЬКЛОРЕ
1.
Легенды, рассказы, сказки, басни и анекдоты о судах принадлежат к числу наиболее распространенных в мировом фольклоре. Они имеются, по существу, у всех народов наряду с рассказами о хитрецах, глупцах и простаках, о состязаниях и разделах. Это и неудивительно: с древнейших времен, задолго до того как у разных народов оформилось государство и развитое право, в жизни людей постоянно возникали спорные и конфликтные ситуации, требовавшие третейского разрешения. «Разрешающей» инстанцией не обязательно должен был быть формальный суд или облеченный специальными полномочиями судья; это могло быть и общее собрание племени, и вождь, и старейшины, мудрецы, и просто любой третий человек: сосед, первый встречный, способный «рассудить» В фольклоре, естественно, не могли не отразиться в той или иной форме эти жизненные ситуации.
Истории о судах могут быть оформлены в самостоятельные рассказы и сказки» могут входить в качестве эпизодов в другие, самые разнообразные тексты. Сказки, повествующие о судах, могут быть волшебными, бытовыми, животными; тема суда может быть связана в них со всевозможными иными. Не случайно во всех известных указателях сказочных сюжетов истории о судах разбросаны по самым разным группам. В знаменитом указателе Аарне — Томпсона (1; в дальнейшем — AaTh) это, например, номера 155 (неблагодарное животное хочет съесть своего спасителя; оба обращаются к судьям), 926 («Суд Соломона»: две женщины претендуют на ребенка; судья выявляет настоящую мать), 976 (необходимо выяснить, кто из трех братьев вор; рассказывается история о благородных поступках жениха, возлюбленного и вора; тот, кто называет самым благородным вора, невольно выдает свою сущность и оказывается разоблачен); 1310 (о щуке которую в наказание решали утопить), 4585 (человека научили, как притвориться на суде сумасшедшим, чтобы избежать наказания; после суда он пользуется тем же способом, чтобы не уплатить советчику за помощь); 1660 («Шемякин суд»: человек показывает судье камень за пазухой; тот думает, что это взятка, и выносит несправедливый приговор) и многие другие.
Разнообразие и разнородность историй о судах, конечно, затрудняли их выделение в какую-то одну особую группу. Путь здесь был подсказав знаменитой работой В. Я. Проппа «Морфология сказки» [12]. В. Я. Пропп советовал приглядеться не только к содержанию сказок, во и к их строению, что дозволяет более четко определить разряд; сам он блестяще осуществил это на материале волшебной сказки, определив направление поисков для многих исследователей.
Сделать то же самое в отношении сказок о судах оказалось не только возможно, но, как мы увидим дальше, во многих отношениях и целесообразно.
Впервые на тексты о судах как на особый, не только тематический, но структурно-смысловой тип указал Г. Л. Пермяков. В книге «От поговорки до сказки» [М., 1970, с. 64 — 65] и особенно в предисловии к сборнику «Проделки хитрецов» [11, 15] он предварительно наметил также систему логической трансформации, свойственной этому типу, противопоставив судам мудрым и справедливым суды глупые и неправедные, а также выделив суды, где правыми (или неправыми) оказываются обе противные стороны, и суды-дилеммы, вообще не дающие ответа на вопрос, которая из сторон права.
Хотя такое предварительное подразделение по принципу справедливости - несправедливости и мудрости — глупости при более углубленном знакомстве с материалом потребовало, как увидим, существенного уточнения, сам принцип подхода оказался весьма плодотворным. Рассмотренные в совокупности, тексты о судах обнаружили общность, которая позволяет выделите их в своеобразную группу, обладающую особыми тематическими, структурными и смысловыми свойствами.
2.
Приглядевшись ко множеству сказок, басен, легенд и анекдотов, представленных в нашем сборнике, мы без труда обнаружим, что все они построены по сходной схеме. Суть ее в общих чертах такова:
1) Между двумя (или более) персонажами возникает конфликт (спор, тяжба): о разделе добычи (имущества, наследства и т. п.) или возмещении убытков, о том, кому должен достаться ребенок (муж, невеста), кто [в большей степени] виноват в том или ином проступке или преступлении, чьи действия [в большей степени] справедливы, законны, кто [в большей степени] обладает теми или иными качествами (умом, глупостью, леностью, силой) и т. п. Нередко вначале представлен лишь один участник конфликта (истец, пострадавший), второго (ответчика, вора, убийцу) лишь предстоит выявить; но он обязательно должен фигурировать хотя бы заочно или подразумеваться.
2) Для разрешения конфликтной ситуации (в частности, для выявления виновного) участники ее (или один из них) обращаются к третьему персонажу — судье. Нередко судья сам предлагает свои услуги, вызывает участников конфликта (или одного из них) в суд.
3) Судья выслушивает и разбирает дело (выявляет виновного)
4) и выносит приговор (или, в судах-дилеммах, оказывается не в силах принять решение).
5) Сообщается о вакцин участников на приговор (о его последствиях).
Таким образом, тематически все представленные в сборнике рассказы при огромном разнообразии исходных ситуаций сообщают о суде, т. е. о третейском разрешении того или иного конфликта; по внешней композиционной структуре все они обычно включают пять основных элементов: 1) возникновение конфликта (спора, тяжбы); 2) обращение (вызов) в суд; 3) судебное разбирательство; 4) вынесение приговора; 5) во многих случаях также — реакцию на, приговор. Эти инвариантные конструктивные элементы соответствуют функциям действующих лиц, обязательный набор которых во всех повествованиях о судах строго определен: двое (или сколько угодно больше, но ни в коем случае не меньше) спорщиков-тяжущихся и судья, а также иногда свидетель и советчик (в новейших вариантах фольклора — адвокат; иногда свидетель и советчик — одно и то же лицо).
Другими элементами композиции в рассказах о судах являются: характеристика участников, повторение судебного разбирательства, этиологический момент («с тех пор пошло то-то и то-то»). Действие развертывается в определенной последовательности: сначала представляются участники, затем сообщается о возникновении конфликта, далее следует обращение (вызов) в суд, судебное разбирательство (иногда повторяемое) вынесение приговора, реакция на него, этиологический момент.
Остановимся подробнее на композиционно-тематических особенностям рассказов о судах и на основных персонажах.
3.
Как уже было сказано, исходные ситуации, требующие судебного разрешения (возникновение конфликта), могут быть самыми разнообразными; здесь рассказы о судах переплетаются со всевозможными иными историями. Разновидностью их могут быть, например, те рассказы о состязаниях, где для выявления победителя участники обращаются к третьему — судье. Сюда же можно отнести эпизоды с «разрешением спора» или «раздела» в волшебных сказках: когда, например, черти ссорятся из-за обладания волшебным предметом, а герой, вызвавшийся их рассудить, сам завладевает им, усылая спорщиков, скажем, за пущенной стрелой [12, 43]. Но в любом случае отнести текст к разряду «историй о судах» можно лишь тогда, когда конфликтующие стороны обращаются к третьему и он разбирает их дело; иначе говоря, необходимо сочетание с обращением в суд и судебным разбирательством; соответственно, в наборе персонажей непременно должен быть судья.
Возьмем хотя бы целый ряд сказок на популярный сюжет о «неблагодарном спасенном»: тувинскую «Белый заяц» [131, 184], кхмерскую «Как отец с сыном повстречали крокодила» [89, 292], басумбва «Человек, лев и заяц» [98, 259] и др. (см. примеч. к вьетнамской сказке «Леопард в книжном ящике», № 215). Во всех этих сказках один из персонажей спасает из ловушки хищника, а тот в ответ хочет его съесть и даже иногда обосновывает свое право на это. Чтобы узнать, кто из них прав, оба обращаются к судье (иногда последовательно к нескольким). Тот, якобы желая выяснить, «как было дело», просит хищника вернуться в ловушку и оставляет его там.
Но вспомним очень сходный сюжет знаменитой арабской сказки о рыбаке и джинне, выпущенном им из бутылки. Здесь рыбак сам ухитряется возвратить джинна в бутылку; третий участник не появляется. Именно это принципиальное различие позволяет отнести все перечисленные выше к сказкам о судах, а последнюю — нет. Персонажи, спорящие о волшебном предмете, также могут разрешить спор сами: хитростью или поединком; медведь и человек в известной сказке могут сами разделить урожай на вершки и корешки и т. д. Сопоставим эти истории с любым из текстов нашего сборника, и мы увидим все ту же главную разницу.
Столь же обязательно наличие в исходной ситуации как минимум двух тяжущихся. Как уже упоминалось, один из них может разыскиваться или подразумеваться (например, если в суд вызван человек, нарушивший закон, его обвинителями предполагаются государство или его представители, или те, чьи интересы он задел, нарушив закон). В бирманской сказке «Как появился кокосовый орех» к берегам страны прибивает плот с тремя преступниками и царь выносит им приговоры за преступления, совершенные в другой стране. Но вот пример иного рода. В ряде сюжетов участник тяжбы должен доказывать свою правоту, отгадывая загадки; это своеобразная сказочная разновидность ордалии, «божьего суда» (см., напр., татарскую сказку «Хвастливый бай», .№150, и примеч. к ней). Сопоставим эту сказку с классическим древнегреческим мифом о Сфинксе, загадывающем загадки Эдипу (если не разгадает — смерть), или с бирманской сказкой «Монг Паук Чайн», где царица ставит герою условие: «Я загадаю вам загадку. И если... вы разгадаете ее — умру я. Если же нет — умрете вы» [72, 67]. Роль Сфинкса можно сопоставить с ролью судьи в татарской сказке, роль Эдипа — с ролью ответчика; но второго тяжущегося нет, и неясен характер тяжбы, что и не позволяет отнести древнегреческий и бирманский тексты к числу рассказов о судах.
В некоторых случаях, правда, один персонаж может совмещать в себе одновременно две роли: к тяжущейся стороны, и судьи. Превосходный пример — турецкий анекдот «И ходжа — двуличный кази»: «Пришел однажды к нему человек и говорит: „В ноле паслись коровы и пеструшка — должно быть, это ваша корова — боднула в живот нашу корову и убила ее. Что за это полагается?" Ходжа отвечал: „Здесь хозяин ни при чем. К животному нельзя предъявлять иск о пролитой крови11. Тогда человек заметил: "АХ, я ошибся, не ваша корова убила нашу, а наша убила вашу". — „Ну, тогда вопрос усложняется. Достань-ка поскорее с полки вот ту книгу в червем переплете!"» [25, 176].
Иногда судья берет на себя и роль советчика (см. индийский рассказ «Изображение в зеркале», № 77).
Как уже упоминалось, в рассказах-дилеммах судья оказывается неспособным найти решение и роль судьи иногда предлагается взять на себя читателю. Часто в сходных вариантах одного и того же сюжета судья в самом тексте вообще не появляется, рассказчик обращается за «судом» прямо к читателю. Несмотря на принципиальную близость таких сюжетов, мы для сборника предпочитали все-таки варианты, где судья был представлен эксплицитно, как персонаж.
Разные судьи пройдут перед читателем на страницах этой книги. Тут в люди, и животные [заяц, паук, черепаха), и духи или божества (Ньяме у бауле, бурятский Эсегэ-малан, древнеегипетская Эннеада), и даже неодушевленные предметы иди стихийные силы (гора, ветер). Судьей мог быть и знаменитый фольклорный хитрец (Насреддин, Бирбал, Абу-Нувае), и глава племени или государства (вождь, король, султан), и духовное лицо (мулла), и старейшина рода, и совет таких старейшин. При всей фантастичности некоторых судов этнограф и историк судопроизводства несомненно сможет почерпнуть из этих текстов немало реальных сведений о жизни, обычаях и правовых нормах разных народов.
Н. Д. Фошко в предисловии к сборнику «Кхмерские мифы и легенды» [71 ] выделяет в числе обязательных персонажей кхмерских юридических сказок так называемого «ложного судью», т. е. первого, к кому обращаются тяжущиеся. «Судья не может удовлетворительно разрешить спор, справедливое решение выносит король» [71, 19]. Это действительно постоянная характерная особенность именно кхмерских сказок, убедительного объяснения которой пока не предложено. При сходстве многих кхмерских сюжетов с индийскими, пишет Н. Д. Фошко, можно отметить ряд национальных особенностей. «В индийских сказках судья — деревенский староста, в кхмерских — король. В индийских сказках плату чаще всего требует бедняк. Кхмерам кажется, что бедняк у бедняка денег не попросит. Вот богачу, привыкшему получать и копить деньги, такая идея прийти в голову может» [71, 20].
Вообще обращает на себя внимание обилие сказок о судах и судьях в кхмерском фольклоре. «Склонность кхмеров к „юридической" сказке, — считает Н. Д. Фошко, — объясняется, на наш взгляд, тем, что в средние века камбоджийское общество состояло главным образом ив свободных крестьян, частые конфликты которых с феодалами обычно решались в суде, куда они имели право обращаться» [71, 20].
Остановимся особо на тех рассказах, где в суде участвует божество или волшебная сила — не обязательно персонально, как в шумерском мифе «Лахнар и Ашнан» или бурятской сказке «Бедняк»; здесь боги, по существу, очеловечены и выносят решения, которые можно было бы приписать в обычному судье. Интересней переходные случаи, как, например, в сказке бирманской народности нага «Почему кошки едят мышей». Здесь наты (анимистические божества, духи) решают судьбу мышей и кошек игрой в кости: «Если проиграет нат котов, мыши будут есть кошек. Если же проиграет нат мышей, то кошки будут есть мышей» [110, 411. Такое бросание жребия — типичный пример так называемой ордалии, или «божьего суда»; забавно, что к нему прибегают персонализированные божества. Как правило, в сказках о «божьих судах» бог дает знать о своем приговоре косвенно.
Ордалии у многих народов древности были одним из самых распространенных типов или элементов судопроизводства. В древней Индия участники судебного процесса испытывались взвешиванием, огнем, водой, ядом, «святой» водой, жеванием зерен риса, раскаленной монетой, раскаленным плугом и вытягиванием жребия. Испытание взвешиванием заключалось, например, в следующем: подозреваемого дважды взвешивали; если во второй раз он оказывался легче, чем в первый, его признавали невиновным. При испытании раскаленными предметами доказательством невиновности служило отсутствие на теле следов ожога через некоторое время после испытания.
Л. Фробениус в т. 8 «Атлантиса» рассказывает об ордалиях у племен мосси, баммане, малинке (Зап. Судан). У мосси ордалия осуществляется при помощи сосуда, называемого «кабого» (у баммане он называется «сиенг», у малинке — «бамбукус»); в сосуде подают заговоренный состав; у некоторых племен в состав добавляют сок ядовитых растений, но это необязательно. Считается, что виновный, выпив из такого сосуда, подавится и умрет; оставшийся живым признается невиновным [151, 223].
Сказки разных стран дают нам описания разнообразных «божьих судов» (см. № 147 — 159), иногда существовавших в действительности, иногда живописно-фантастических. Таково, например, описание «весов правосудия» в одной из персидских сказок:
«Мы подошли к самому берегу моря, и тут я увидел громадную скалу... На вершине ее высился толстый стальной столб, с которого, как с коромысла весов, свисали железные цепи. К ним прицепляли большие подставки, похожие на чаши весов, и сажали испытуемого. Море начинало волноваться, волны вздымались, подступали к самым весам, из моря выплывали рыбы и пожирали виновного. Если же человек был невиновен, они не причиняли ему никакого вреда» [87, 449].
Своеобразной сказочной разновидностью ордалии можно иногда считать разгадывание загадок; поскольку содержание загадок обычно не имеет никакого отношения к сути спора, суд апеллирует как бы к «наитию свыше», которое подсказывает правому правильный ответ (см. «№ 150).
Ордалии прежде всего служили доказательством правоты или виновности той или иной стороны на суде, причем доказательством решающим, которому верили больше, чем любым непосредственным уликам или показаниям свидетелей. Таким образом, в известном смысле «божий суд» можно рассматривать как одну из разновидностей, выражаясь современным языком, судебно-следственного эксперимента; эпизоды, посвященные ему, относятся к судебному разбирательству.
Ордалия, однако, была не просто доказательством и элементом следствия. Во многих случаях она оказывалась одновременно приговором, совпадала с ним — например, в сказке тонга «Заяц и дуикер», где виновным признавался тот, кто погиб в результате испытания (свалившись в яму с огнем или сварившись в котле). Вернее говоря, погибнув, он подтверждал свою вину; исполнение приговора совпадало с моментом выявления вины. То же нередко происходило при судебных поединках, которые были разновидностью «божьего суда» и отличались от обычных поединков тем, что совершались в присутствии третейской инстанции, которая затем официально формулировала приговор.
Вообще судебное разбирательство и связанные с ним эксперименты могли быть самыми разнообразными. Тексты, собранные в этой книге, расскажут о многих поистине мудрых находках судей-следователей. Это и продуманный допрос обвинителей в библейской легенде о Сусанне и старцах: спрошенные порознь, под каким деревом застали они Сусанну за прелюбодеянием, старцы дали разные ответы и разоблачили свою клевету («Сусанна и старцы»). Это и хитрый замысел вьетнамского судьи, который созвал на пир всю деревню, чтобы выявить, на кого не залает собака и кто, следовательно, мог незаметно проникнуть в дом для воровства («Тяжба с баньяном»). Это и психологический эксперимент хакасского бедняка, который заявил, что обмазанный сажей петух крикнет, когда до него дотронется вор; как и ожидалось, после эксперимента у вора, единственного руки оказались не запачканы сажей («Волшебный петух»). Это и распознавание виновного по следам (микронезийский рассказ «Сикхалол и его мать»), по жвачке (кхмерская сказка «Как вор украл корову») и т. п.
Судебный эксперимент Соломона (см. № 1) можно назвать «ложным приговором»: судья постановляет рассечь ребенка надвое и уже затем, увидев реакцию тяжущихся женщин, выносит приговор настоящий. Такой же эксперимент с «ложным приговором» как элементом следствия мы встречаем и в других рассказах (№ 10, 11).
Чисто сказочная разновидность судебного разбирательства — рассказывание по ходу его историй, призванных по аналогии подтвердить чью-то правоту или неправоту. Так, в индийской сказке «О двух мудрых птицах» для разрешения спора о том, кто коварней и неблагодарней, мужчины или женщины, рассказывается ряд вставных сюжетов [126, 134]; женщины признаются более злыми, В ангольской сказке «Кималауэзо» варьируется знаменитый библейский сюжет о Иосифе Прекрасном: мачеха пытается соблазнить пасынка, но, потерпев неудачу, обвиняет его в покушении на убийство. Перед судом юноша молчит, но старейшины рассказывают царю целый ряд историй, подтверждающих коварство женщин, и тем психологически подготавливают правильное решение, а затем и сам обвиняемый» заговорив наконец, подтверждает свою невиновность [56, 20]. В аналогичной персидской истории визири целых семь дней увещевали подобными рассказами царя, уже приговорившего невиновного юношу к казни, пока, наконец, тот сам не прерывает обет молчания [50, 73]. Объем таких обрамленных историй не позволил представить сюжет в данном сборнике.
Несколько слов о характеристике участников. В том случае, когда ее дает рассказчик, она не является конструктивным, сюжетообразующим элементом. Когда же ее дают сами персонажи, она в некоторых случаях оказывается важным элементом сюжета, а именно существенным, даже основным доказательством, влияющим на приговор. Такова, например, качинская сказка, где тяжущиеся наперебой рассказывают о своей глупости (№ 65). Важную для хода дела роль играют в некоторых рассказах характеристики, которые выдаются свидетелям (турецкий анекдот «Лучших свидетелей не найти», сказка народности канури «Лжесвидетель»). В мусульманском судопроизводстве свидетель должен был иметь хорошую рекомендацию; опорочить свидетеля — значило иной раз повернуть ход дела, как это и случилось в сказке «Лжесвидетель». В подобных случаях характеристика участников является элементом судебного разбирательства.
Об обращении (вызове) в суд, как правило, сообщается одной короткой фразой (типа «пошли они к судье» или «судья вызвал их к себе»), которая нередко вообще опускается. Если можно говорить о разных типах конфликтов, о разновидностях судебного разбирательства, о разнообразных приговорах, то обращение в суд самостоятельной сюжетной наполненности практически не имеет.
Возникновение конфликта и судебное разбирательство чаще всего бывают наиболее весомыми составными частями сюжета; ради них и сказка рассказывается. Но иногда они предстают в усеченном, редуцированном виде; смысл сказки — в приговоре, на него и переносится центр тяжести. Характерный пример — корейская сказка «Странный чиновник»: «Однажды двое его слуг поспорили о чем-то и никак не могли прийти к согласию. Наконец один из них обратился к своему господину и сказал:
— Я поспорил со своим товарищем. Пожалуйста, рассудите нас!
И он рассказал ему суть спора. Чиновник выслушал его и ответил:
— Твои слова справедливы. Ты прав.
Но потом пришел другой слуга, рассказал о том же самом споре и тоже попросил чиновника рассудить. Хван и ему сказал:
— Твои слова справедливы. Ты прав.
Когда жена чиновника сказала ему, что так не может быть, он ответил, что и она права. С тех пор и пошла поговорка «Ты судишь, как чиновник Хван».
Поговорка здесь могла быть связана только с характером приговора, но не с сутью спора и не с характером разбирательства. О тяжбе сказано: «поспорили о чем-то». О разбирательстве: «И он рассказал ему суть спора. Чиновник выслушал его».
Заметим, что судебное разбирательство вообще довольно часто сводится к фразам именно такого типа. Изложив читателю суть первоначального спора и сообщив об обращении в суд, сказка ограничивается дальше простой констатацией: «Судья выслушал их и сказал». Иначе говоря, читателю предоставляется мысленно повторить весь рассказ о споре — уже в порядке «слушания дела».
Однако во всех случаях возникновение спора и судебное разбирательство должны быть представлены текстуально или ясно подразумеваться. То же относится и к приговору.
Приговором в сказке достаточно считать указание на правую (выигравшую) или виноватую (проигравшую) сторону. Мера наказания имеет существенное значение лишь в определенной части сюжетов, смысл которых — рассказать о расплате, соответствующей поступку («По делам и расплата») или, напротив, не соответствующей ему. Таковы, например, приговоры, основанные на игре слов (истец требует обещанную плату: «ничего» — судья-хитрец дает ему «ничего»; см. № 220). Такова история о черепахе, которую в наказание топят (сказка пампанго «Обезьяна и черепаха»). Таков «Суд над Бирбалом». Вина Бирбала конкретно не названа, однако не подлежит ни сомнению, ни судебному доказательству; речь идет лишь о мере наказания. Бирбал сам выбирает себе судей-бедняков, которые присуждают его к штрафу — огромному, по их понятиям, но мизерному для богача Бирбала.
Однако независимо от того, названа мера наказания ила нет, именно наличие приговора, т. е. вывода, оценки, решения, прежде всего позволяет говорить о «судах» как об особой разновидности моралистических, или назидательных, рассказов, о чем подробнее будет сказано дальше. Поэтому тексты, где упоминается о судах, но нет и не подразумевается определенного судебного решения (о судах-дилеммах было оговорено особо), в данную группу включены быть не могут.
Таким образом, возникновение конфликта, обращение в суд, судебное разбирательство и приговор во всех случаях присутствуют текстуально или подразумеваются; столь же обязательно для сказок о судах наличие минимального набора из трех основных персонажей (свидетель и советчик могут отсутствовать).
О реакции персонажей на приговор сообщается далеко не во всех текстах. Реакция может быть словесной: «Твой суд глуп!» (сказка Ираку «Лай и заяц»), «Все сочли решение суда справедливым» (непальская сказка «Чья невеста») и т. п. Распространен сюжет, когда кто-то из участников, выслушав несправедливый приговор, рассказывает судье аналогичную историю, чтобы устыдить его, и добивается пересмотра приговора (корейская сказка «Как аист судил птиц»). Возможна и более резкая «рецензия» на приговор — пощечина судье и даже его убийство. В польской легенде «Несправедливые судьи» («Польские народные легенды и сказки». М. — Л., 1965, с. 203) судьи после неправедного приговора каменеют; здесь можно говорить о вмешательстве в действие некоего высшего судьи. В рассказах, где несправедливый судья ожидал взятку, он может быть проучен иным способом: ожидал получить много денег, а получает арбуз, думал, что за пазухой спрятан богатый подарок, а там оказался камень, получил в качестве мзды горшок с медом, а там оказался навоз, и т. п. Во многих сказках о неправедных и наказанных судьях этот элемент можно считать основным; главную мысль такого типа историй можно сформулировать примерно так: «Каков суд, таков и отклик на него». Есть и тексты, повествующие о благих последствиях справедливых судов (вьетнамская сказка «Справедливый мандарин»); есть и такие, где даже справедливые приговоры оборачиваются бедой (бирманская сказка «Как появился кокосовый орех»).
4.
Как уже было отмечено, истории о судах не только повествуют о разнообразных конфликтах, но и непременно предлагают некое их разрешение, приговор; тем самым каждый сюжет позволяет сформулировать в связи с приговором прямо или косвенно определенный вывод, т. е. мораль из рассказанного. Иногда эта мораль звучит непосредственно в тексте (например: «Бедняку судиться с богачом — все равно что пытаться разбить камень тыквой» или «Недаром говорят: на воре шапка горит»), иногда вывод предлагается сделать самому читателю. Эта особенность позволяет отнести все истории данной группы к числу моралистических, или назидательных. Существенным свойством такого рода текстов является их соотнесенность с пословичными изречениями. Мы уже видели, что во многих случаях выводы из назидательной истории о суде можно сформулировать пословицей или поговоркой: «И щуку бросили в реку», «По делам вору и мука» и др. Многие изречения прямо обязаны своим происхождением соответствующим сказочным или легендарным историям (ср. выражения «Соломонов суд», «Шемякин суд»). Приведем еще несколько примеров.
Известный русский фольклорист С. В. Максимов в своей книге «Крылатые слова» объясняет происхождение русской пословицы «На воре шапка горит» таким рассказом: «Украл что-то вор тихо и незаметно и, конечно, скрыл все концы в воду. Искали и обыскивали — ничего не нашли... К кому же обратиться за советом и помощью, как не к знахарю?..
Знахарь повел пострадавших на базар, куда обыкновенно все собираются. Там толпятся кучей и толкуют о неслыханном в тех местах худом деле: все о том же воровстве.
В толпу эту знахарь и крикнул:
— Поглядите-ка, православные: на воре-то шапка горит!
Не успели прослушать и опомниться от зловещего окрика, как вор уже схватился за голову» [9, 42 — 43].
Здесь же Максимов упоминает «о существовании однородных анекдотов — из восточных азиатских нравов» [9, 43]. В нашем сборнике наглядный пример подобного анекдота — афганский рассказ «Хитрый визирь». Созвав людей, среди которых были и воры, похитившие хлопок, визирь объявил, что хлопок пристал к их бородам. Воры тотчас схватились за бороды.
Мы не знаем, существует ли афганская пословица «У вора в бороде хлопок», но, думается, не будет чрезмерной смелостью предположить принципиальную возможность существования такой (или подобной ей) пословицы. При несходстве реалий она будет говорить, по существу, о том же, что и русская «На воре шапка горит», а именно: «Виновный сам себя выдаст», «Всякое действие имеет закономерный результат».
К той же мысли ведет индийская сказка «Вор», киргизская «Догадливый судья», адыгейская «Как один человек спасся от смерти» и др. В то же время на страницах сборника мы найдем и сюжеты типа китайской сказки «Как один глупец покупал пекинский диалект», где наговаривает на себя и подвергается наказанию невиновный, или тайской «Умный вор», где виновный ловко уничтожает улики и остается безнаказанным. Попадутся нам и сказки типа китайской «глазная болезнь», где судья скажет обеим тяжущимся сторонам: «Поскольку истец прав, то присуждаю двадцать палочных ударов обвиняемому. Но и обвиняемый прав, поэтому присуждаю двадцать ударов палками истцу» (№ 194). Во многих случаях встретятся, как уже говорилось, и судебные дилеммы, где вместо вывода читателю предлагается вопрос.
В сказках о судах, пожалуй, особенно ярко отразилась повседневная жизнь народов, их нравы, обычаи, моральные представления, психология, характер деловых взаимоотношений. В суд приходили с самыми разными делами: и с семейными конфликтами, и с трудовыми, и с имущественными тяжбами, и с жалобами на обиду, оскорбление и т. п. Желающему познакомиться с глубинной стороной жизни людей, которая не всегда открывается поверхностному взгляду, небесполезно провести хоть несколько дней в суде; писатели нового времени не раз подтверждали это. Конечно, сказки, легенды, басни отражают реальные отношения в образной, подчас фантастической форме; тем не менее читатель, познакомившийся с текстами этого сборника, почерпнет из них немало и реальных сведений. Он узнает, например, что в древнем Египте потерпевший сам указывал кару, которая, по его мнению, полагалась виновному (а также размер вознаграждения, которое он взыскивает), и что повинный в невыполнении денежных или иных обязательств мог быть отдан в рабство. Он узнает, что в племени Ираку (Танганьика) мужчина мог развестись с женой, потребовав при этом обратно свой свадебный выкуп; женщина после этого могла выйти замуж вторично. Он узнает, что учение о посмертном перевоплощении душ существенно влияло на многие стороны повседневной жизни индийцев, кхмеров и других народов, у которых оно было распространено. Он узнает о быте охотников, земледельцев, скотоводов, торговцев, ремесленников, об их имущественных отношениях и материальной культуре, о некоторых формах общественного устройства у разных народов. А как ярко отражены в этих рассказах самые тонкие оттенки психологии людей! Тут и самоуверенность, и трусость, заискивание перед сильными мира сего и внезапные взрывы смелости, благородство и корыстолюбие, гордость и чувство обреченности, лицемерие и хитрость, глупость и простодушие, проницательность и лукавство, наивное суеверие и ироническое сомнение во всемогуществе «божьего суда», мстительность и великодушие, слепая ярость и спокойная рассудительность.
Соответственно и мораль, извлекаемая из сказок о судах, может говорить не только о правосудии. Из знаменитой истории о суде Соломона, где ребенок присуждается родной матери, следует, например, что «мать всегда остается матерью». Осетинская сказка «Птичник и царь» повествует об обратном случае, когда детей присуждают не той, что родила, а той, что вскормила (и это справедливо; ср. уйгурскую пословицу: «Не та мать, что родила, а та, что вскормила»). Нам не удалось встретить рассказа компромиссного типа, где ребенок бы оставлялся и той, что родила, и той, что вскормила (или ни той ни другой); между тем вполне мыслима и такая жизненная ситуация. После минувшей войны многие матери, потерявшие своих детей, находили их впоследствии у женщин, воспитавших и усыновивших приемышей; нередко после этого дети продолжали жить как бы при двух матерях (и это тоже было справедливо). Есть в сборнике и текст, где ребенок присуждается не той, что родила, а той, на чьем участке родился ребенок (сказка лома «Чей ребенок?»), и в оценке справедливости или несправедливости этого парадоксального приговора рассказчик испытывает уже некоторые затруднения. Есть история, где ребенку самому предложено выбирать между родным отцом и приемным — решение остается неясным (сказка хауса «Охотник и его сын»).
5.
О справедливости или несправедливости заходит речь во всех рассказах о судах. Справедливость почиталась всеми народами как высшая ценность. Характерна в этом отношении амхарская сказка «О несправедливом суде». Человеку представилась возможность выбора: отправиться в страну, где много хлеба, но нет справедливости, или в страну менее богатую, но где справедливость торжествует. Он выбирает первую — и горько за это платится. «Справедливость ценнее хлеба» — свидетельствует сказка.
Естественной кажется мысль именно принцип «справедливости — несправедливости» положить в основу классификации рассказов о- судах [11, 15]. Однако дело здесь оказывается не так просто.
Прежде всего, судить о справедливости или несправедливости сказочных приговоров со стороны далеко не всегда представляется возможным. Слишком различны обычаи, законы, правовые нормы, моральные представления не только у разных народов в разные времена, но даже у представителей разных социальных групп. Вспомним еще раз про мизерный штрафа которому подвергают индийские бедняки лукавого Бирбала. Справедлив или несправедлив этот суд, мудр или глуп? С чьей точки зрения. В текстах сказок далеко не всегда можно встретить прямой ответ на такого рода вопросы.
В упоминавшемся уже сюжете о «неблагодарном спасенном» человек и вырученный им зверь иногда обращаются за судом последовательно к нескольким животным, и они высказываются против человека, вспоминая о его жестокости, неблагодарности и обосновывая право зверя быть жестоким и неблагодарным по отношению к человеку. Да и сами хищники по-своему убедительно оправдывают собственные действия. В корейской сказке «Приговор зайца» тигр заявляет своему освободителю: «Мы только что договорились с тобой, что я буду при любых обстоятельствах чтить тебя, как своего отца, и всю жизнь обихаживать тебя. Но чтобы нам быть неразлучными, у меня есть только одна возможность — носить тебя в своем животе. Там ты будешь всегда при мне. Я должен съесть тебя, чтобы выполнить наш договор!» [161, 107]. В амхарской сказке «Суд ветра» змея просто заявляет спасшему ее крестьянину: «Я хочу есть... У меня нет выбора». Дерево, река и трава в этой сказке выносят по-своему обоснованные приговоры против человека. Последний судья, ветер, не оспаривает их справедливости. «Все на свете живет так, как предназначено природой, — говорит он. — Трава растет, чтобы жить, а человек сжигает ее тоже для того, чтобы жить. Река течет, чтобы жить... И змея ест то, что находит, — ведь такова ее природа! Поэтому нельзя винить дерево, траву и реку за их суд, так же как и змею за то, что она хочет есть... Все они действуют так, как подсказывает им их природа» [51, 67]. Правда, после этого ветер подсказывает крестьянину, что тот может убежать, — но не потому, что считает его правым; просто согласно своей природе он может спастись, если представилась возможность (см. также примеч. к № 215).
В тех случаях, когда главное действующее лицо сказки — человек, симпатии рассказчика, естественно, на его стороне; спасение представляется справедливым. Но не всегда. В индийской сказке «Что посеешь, то и пожнешь» жадный брахман спасает льва ради корысти и смертный приговор ему (который лев приводит в исполнение) воспринимается как справедливый. В дунгапской сказке «Помещик и змея» человек высказывается против человека (бедняк против богача), к удивлению змеи: «Я думала, ты будешь защищать человека, но ты не захотел врать, потому что ты справедлив» [45, 117].
Однако наиболее показательны все же случаи, когда у животных и человека — разный суд и разные представления о справедливости. Уместно по этому поводу привести замечание из книги А. Я. Гуревича «Категории средневековой культуры», имеющее отношение не только к европейскому средневековью: долгое время «не было права вообще»; каждое племя, народность жили «по своему закону», причем член племени подчинялся его праву и обычаям независимо от того, где он проживал. Всякий род живых существ и даже вещей имеет свое собственное право — это обязательное качество любого божьего творения (поэтому ответственность за проступок могла быть возложена не только на человека, но и на животное и даже на неодушевленный предмет) [7, 158, 149]. В свете таких представлений станет ясно, что животные и люди в данном случае судили по разным, так сказать, «кодексам», ни один из которых не имеет заведомого преимущества перед другим. Станет понятным, кстати, и желание многих персонажей судиться у «своего» судьи, потому что «чужой» осудит несправедливо. См., например, в сказках народности Ираку о хитреце Лае, который не раз вступает в конфликты с животными и зооантропоморфными существами вроде Амаирми: «Кто ваш султан?» — спрашивает Лай, когда Амаирми зовет его судиться. — «Наш султан — змея Харарио...» — «Нет, к нему я не пойду, — сказал Лай, — он не сможет нас правильно рассудить. Лучше пойдем к нашему султану». — «Ваш султан велит осудить меня, — возразила Амаирми, — я к нему не пойду». — «Вы к моему не хотите, и я к вашему не хочу, — ответил Лай. — Каждому дорога своя жизнь».
О том же говорит и непальская сказка «Суд панчей». Чтобы узнать, кто из двух тяжущихся — настоящий муж женщины, божество предлагает им пролезть сквозь носик кувшина. Колдуну-пандиту это просто, а человеку не под силу. Божество не злонамерено; просто у пего свои критерии, а у людей свои. Оно и само это признает. «Спорящие — люди, — говорит оно панчам, — поэтому им нужен ваш суд». Факты, которые убедили божество принять сторону колдуна, для людей свидетельствовали в пользу человека. «Людской суд — самый правый», — заключает рассказчик. «Для людей же», — добавили бы мы.
Но в любом случае симпатии рассказчика — очень ненадежный критерии для суждения о справедливости и несправедливости. Один и .тот же приговор в разных вариантах сюжета может быть назван несправедливым (если он выносится, например, в пользу богача) и справедливым (если оправданный - бедняк). Наглядный пример такого случая — многочисленные варианты знаменитого сюжета о Шемякином суде, само название которого символизирует, казалось бы, суд неправый я глупый. Суть его вкратце такова (мы берем один из наиболее полных вариантов): человек совершает серию проступков, в том числе и убийств (как правило, непредумышленных). Судье qh показывает за пазухой камень (или угрожает иным способом, или намекает на взятку), и судья (в надежде на взятку или боясь угрозы) выносит парадоксальный оправдательный приговор (см. таджикскую сказку «Человек, который хотел творить добро» и примеч. к пей). Но в сходной сирийской сказке «Девушка-судья» [79, 226] дело обходится без взятки и без угрозы, а приговор прямо расценивается рассказчиком (и всеми присутствовавшими на суде) как справедливый и мудрый, спасший бедняка от закабаления алчными кредиторами (см. также примеч. к №° 224).
В тупик способна поставить ангольская сказка «Сварливая жена»: человек получает талисман, который становится причиной смерти его внука; однако вину за эту смерть возлагают не па него, а на его жену — и на звучит ни малейшего сомнения в справедливости такого приговора (№ 162).
Еще один пример: китайский рассказ «Хитрость Цяо Шуня». В даме человека оказался повешенный, и, чтобы избежать обвинений, человек фабрикует ложные доказательства своей истинной невиновности. Суд верит ложным доказательствам и оправдывает человека, по существу, справедливо. Но можно ли отнести этот суд в принципе к числу мудрых и справедливых?
Еще больше вопросов ставит целая серия историй о спорах из-за жениха иди невесты. Во многих из них претендентам ставится условие (принести подарок и т. п.); выполнивший его наилучшим образом получает невесту. Например: один жених достает волшебное зеркало, в котором видит, что девушка умерла, другой — волшебное средство передвижения (верблюда, телегу, веер, ковер-самолет), которое вмиг переносит всех троих к девушке, третий — лекарство, которое возвращает ее к жизни. По разным причинам предпочитают то одного из них, то другого, то третьего; иногда — ни одного из троих; нередко сказка заканчивается дилеммой (см. № 53 и примеч. к нему). В сказке пангасинан «Три брата» девушку делят на три части. Целый набор неожиданных решений, связанных с представлением о перевоплощении душ, предлагают непальские и кхмерские сказки на сходную тему («Чья невеста?», «Прорицатель, стрелок, ныряльщик и знахарь»), А вот парадоксальный исход сказки народности бура «Зять». Двум претендентам на руку невесты было поставлено условие: она станет женой того, кто поймает живого оленя. Один из них, более упорный, после долгой погони поймал животное. Другой скоро отказался от такой попытки. «Не очень-то мне надо загонять себя до смерти, — объяснил он позднее старейшинам племени. — Женщин много». Казалось, вопрос ясен: выполнил условие лишь один, он и должен получить девушку.
Но старейшины решают иначе.
«Ты, Сефу, который не стал гнаться за оленем, — ты будешь нашим зятем. Ньила поймал оленя, он упорный человек. Если он захочет кого-то убить, его ничем не остановишь, пока он не исполнит своего желания. Он не обратит внимания ни на упреки, ни на советы. Если мы отдадим ему в жены нашу дочь и она что-нибудь сделает не так, он станет ее бить, не слушая ничьей мольбы. Мы не хотим его в зятья. Сефу — другое дело. Он способен прислушаться к голосу рассудка. И если он поссорится с нашей дочерью, а мы придем их помирить, он сумеет проявить благоразумие... Он добр и кроток. Он наш зять!»
Итак, в одном случае женихом становится претендент, выполнивший условие, в другом — не выполнивший его, в третьем — ни один из них (в варианте с невестами — все женщины одновременно), в четвертом — решение оказывается не принятым. И любое решение при этом может расцениваться и как справедливое, и как несправедливое.
6.
Разнообразию обычаев, законов, моральных и юридических представлений и правовых норм у разных народов и в разные исторические эпохи соответствует вариативность логического мышления. Сама логика правосудия отнюдь не остается неизменной. Фольклор подчас отражает представления, происхождение которых давно забыто, а смысл переиначен и воспринимается теперь юмористически.
Вернемся еще раз к сюжету о Шемякином суде (№ 224). Один из характерных приговоров здесь — предложение убийце ребенка искупить свою вину, вновь сделав женщину беременной. Как бы ни относился рассказчик к судье, абсурдный, комически-нелепый характер приговора для нею, как в для тяжущихся, не подлежит сомнению. Между тем здесь, возможно, оказался комически переосмыслен реальный обычай родового общества, о котором пишет О. М. Фрейденберг в уже цитировавшейся не раз книге: «Оправданий древнее право не может знать, но „примирение", метафорический эквивалент „воскресения из смерти", было возможно и принято. Оно проходило в формах, созданных смысловым значением метафоры „оживления". В родовую эпоху обе стороны могли помириться и прекратить кровавую „месть", хотя бы дело касалось убийства: именно с „убийцей" и возможен был „мир" вопреки всякой, казалось бы, логике. Форма, в какой совершался „мир", должна показаться неожиданной для тех, кто уверен в исторической незыблемости логических построений. Производительный акт с женщиной, женитьба — вот основная форма примирения с убийцей» [14, 158].
Интересно для нашей темы и замечание того же автора о том, что «самое понятие „возмездия" и „наказания", вернее, самая связь между нормой и известным ее нарушением, „виной", между „виной" и „наказанием" за вину держится на семантическом тождестве поступка и проступка, проступка и кары» [14, 157]. Такое отождествление тоже сложилось исторически и не должно абсолютизироваться. В известном индийском рассказе [44, 80] брахман погибает от несчастного стечения обстоятельств: в его еду случайно капнул яд из пасти змеи, которую пожирал сокол. И все-таки раджа, к которому обращаются с предложением указать виновного, добирается до него по цепочке отдаленных причин и следствий (см. изложение этого сюжета в примеч. к №2 185). А в аналогичном сирийском рассказе «Отравленное молоко» призванный в судьи царевич никого не считает возможным обвинить в смерти отравившихся людей: «Они погибли потому, что такая смерть была им суждена». Возможно, для индийскою казуального и юридического мышления, создавшего развитую систему регламентации и квалификации самых различных сторон человеческой жизни и поведения, такая ссылка на судьбу показалась бы уклонением от ответа.
В то же время сравним приведенную в сборнике сказку «Суд Мула-девы» (№66) со знаменитым древнегреческим мифом о суде Париса. На коварный и опасный вопрос, которая из женщин красивее, Муладева ответил: «Для всякого на свете прекрасна только его возлюбленная». Если бы так ответил Парис трем соперничавшим богиням — скольких бедствий удалось бы избежать! Не сказалась ли тут хоть в какой-то мере особенность восточного логического мышления, отличного от дуалистической европейской традиции с ее склонностью «исключать третье» (tertium non datur: или-или; одно из двух)?
Однако при всем разнообразии реальных ситуаций, выводов, приговоров, обусловленных историческими, национальными или иными факторами, набор принципиально возможных логических решений в рассказах о судах достаточно ограничен. В каждой группе таких сюжетов можно отметить:
а) суды, подтверждающие правоту (преимущество) одной из сторон на основании определенного принципа и присуждающие ей выигрыш (поощрение), а другой соответственно — проигрыш (наказание); вообще сюжеты, доказывающие справедливость определенного принципа (вывода);
б) суды, подтверждающие правоту другого, иногда прямо противоположного принципа и соответственно признающие правой другую сторону, присуждающие поощрение тому, кто считался бы проигравшим или был бы наказан в предыдущем случае;
в) суды, где правыми и выигравшими оказываются оба (а виноватым и наказанным иногда — кто-то третий) или оба оказываются виноватыми и наказанными (а правым и выигравшим — кто-то третий); вообще истории, не дающие преимущества какому-либо принципу или утверждению;
г) суды-дилеммы, где остается неясным, кто же прав (выиграл), а кто неправ (проиграл) и должен быть наказан; иногда такие рассказы заканчиваются вопросом, обращенным к читателю.
Полный набор таких логически-смысловых трансформ читатель найдет, скажем, в главе о спорах из-за женихов и невест (см. примеч. к № 53). Можно предположить принципиальную возможность существования таких вариантов и в других группах рассказов. Обосновывается такая возможность отчасти фантастическим характером сказочных сюжетов, где подчас не так важно реалистически-правдоподобное обоснование, конкретность юридического казуса, сколько именно игра логических возможностей.
Обратимся для примера к знаменитому сюжету об «обмененных головах» (№ 47); женщина неосторожно приставляет голову своего мужа к телу его соперника, а голову соперника — к телу мужа; оба оживают и предъявляют претензии на женщину.
Составителю известно единственное решение по казусу; согласно ему, право на женщину имеет тот, кому принадлежит голова ее законного мужа. По разве в принципе нельзя себе представить решение противоположное (трансформа «б»), не говоря уж о решении компромиссном или отрицающем права обоих претендентов (трансформы b1 и в2)? В качестве дилеммы (трансформа г) этот казус практически и рассказывается Веталой в индийской версии. Ведь, конечно же, в данном случае не идет речь о регламентации юридических норм на случай, подобный изложенному; ни рассказчику, ни слушателям в реальности наверняка не приходилось и не придется иметь дела с такой ситуацией. Решить надо проблему по сути иную, умозрительную: что важнее, голова или тело? И можно представить себе логика-софиста, который хотя бы ради демонстрации логических возможностей неопровержимо докажет, что тело важнее головы (а затем, если угодно, и опровергнет сам себя, как это не раз демонстрирует у Платона Сократ).
Сказки о спорах, тяжбах и судах с их подчас невероятными сюжетами и возможностями любых парадоксов нередко бытовали именно в таком качестве: не столько для прямого нравоучения (порой весьма сомнительного), сколько как пример или материал для отвлеченных (философских, логических, богословских) спекуляций. Ценно в этом смысле свидетельство А. Е. Бертельса, приведенное в комментарии к абхазскому варианту сказки «Как четверо мужчин сотворили женщину» (№ 46): «На Ближнем Востоке сюжет обособился и рассказывается как веселый анекдот или как „сказка", между тем исконно это притча для пояснения высоких теософских истин. В этом понимании сюжет бытовал у исмаилитов Средней Азии, преимущественно в рукописях мистиков» [17, 463]. Ср. бытование сюжетов о судах Соломона в библейской, талмудической, апокрифической литературе.
7.
Стоит подробней остановиться на рассказах-дилеммах. Судебные дилеммы встречаются у разных народов, но особенно характерны, видимо, для африканского фольклора. Отчасти это, возможно, связано с недостаточно разработанной системой судопроизводства, свойственной архаическому жизненному укладу. Как любезно сообщил автору Б. Л. Рифтнн, в Китае, например, где судопроизводство было очень развито с древнейших времен, подобных концовок сказок никогда не встречается. Дело, видимо, даже не только в судопроизводстве, как таковом, а вообще в разработанности морального, семейного и тому подобных кодексов. Известна тагальская сказка о женщине, которой представилась возможность спасти жизнь одному — но только одному — из родственников, ожидавших казни: мужу, сыну или брату («Кто роднее всех?» [148, 257]). Женщина не знает, как ей быть. Сказка рассказывается как загадка; после долгого раздумья слушатель находит мотивированное решение: женщина должна спасти брата, поскольку мужа она еще может найти заново, сына может родить другого, только брат незаменим. Очевидно, в Китае, где конфуцианство, ссылаясь на древние традиции, установило безусловную иерархию семейных отношений, подобные ситуации уже не могли представить проблемы.
Ср. также сказку народности бура «Последний глаз», где юноша получил волшебную возможность вернуть зрение слепым родственникам, но на двух последних у него остается единственный глаз и он пребывает в нерешительности, кому его отдать: матери или теще. «А если бы это случилось с вами, как бы вы поступили?» — обращается рассказчик к слушателям [109, 421].
Само это обращение показывает, что дело не только в разработанности норм у того или иного народа, но и в характере бытования сказок к тому моменту, когда они были записаны. Е. С. Котляр в предисловии к сборнику конголезских сказок «Как храбрый Мокеле добыл для людей солнце» пишет о дилеммах: «В особенности характерны сказки такого типа для фольклора Западной Африки. Во время их исполнения слушатели, как в при загадывании загадок, разбиваются на две группы и горячо обсуждают спорную проблему, приводя различные доводы в пользу своего мнения. Такие сказки часто заканчиваются словами: „Решите это сами, дорогие друзья, посоветуйтесь и решите сами". Иногда решение дилеммы дается в тексте самой сказки, оно выносится действующими лицами. И тогда повествование венчается морализующей концовкой и пословицей» [63, 14].
Оговорка о «моменте записи» сюжета существенна: ведь можно привести вариант, где на вопрос уже успели дать тот или иной ответ, где по делу уже принято то или иное решение. Особенно это относится к литературным версиям фольклорных сюжетов. И здесь стоит прежде всего упомянуть знаменитый санскритский сборник «Двадцать пять рассказов Веталы» |44].
А. Йоллес, автор известного исследования о простейших повествовательных формах, получивших литературное воплощение (А. Jоllеs. Einfache Formen. Halle, 1956), применяет к рассказам Веталы термин «казус». Специфику «казуса» Йоллес видит в стремлении соотнести рассказанное событие с нормой морали или закона. Автор справедливо указывает, что форма «казуса» зародилась и оформилась в Индии, «где стремление регламентировать и квалифицировать самые различные стороны человеческой жизни и поведения нашло свое воплощение в огромном количестве сборщиков кодексов и правил».
«Если это так, а это, видимо, действительно так, — пишет П. А. Гринцер в своей работе о древнеиндийской прозе, — то в тех случаях, когда мы встречаем в Европе сказки или рассказы в форме „казуса", их истоки следует искать в Индии» [6, 220 — 221]; (см. также примеч. к № 47 — 49).
Напомним читателю: в этом сборнике раджа Викрамадитья должен принести с кладбища труп с вселившимся в него Веталой — духом. По пути дух всячески старается нарушить молчание раджи и рассказывает ему различные истории, которые заканчиваются вопросом. Как правило, это рассказы о различных не разрешенных до сих пор спорах, конфликтах, тяжбах. «Викрамадитья, соблюдая свой царский долг вершителя правосудия и справедливости, вынужден отвечать» [44, 11].
Так вот, до момента этого ответа рассказы Веталы — типичные дилеммы, заканчивающиеся вопросом к слушателю (см. № 6, 45 и др.). Нередко до Викрамадитьи проблемы уже брался решать другой судья — и остался в недоумении. (Этого другого судью можно назвать «ложным судьей», как предлагает Н. Д. Фошко [71, 19].) Но Викрамадитья должен вынести приговор. Особенно красноречиво эта необходимость ответа сформулирована у Сомадевы, который включил в свое собрание рассказы Веталы: «Если ты знаешь, да не скажешь, разлетится голова твоя на множество кусков!» — после каждого вопроса напоминает радже дух [126, 139]. Причем ответ, как предполагается, должен, быть единственно верным.
Среди рассказов Веталы — много споров о превосходстве, которые могли бы пополнить соответствующий раздел нашего сборника: кто самая нежная из трех цариц (раджа отдает превосходство той, у которой появились волдыри на теле от одного звука песта), кто более великий, более благородный, более добродетельный и т. п. Иногда в подтверждение чьего-либо тезиса внутри рассказа излагается несколько вставных историй (см. об этом выше).
8
Разговор о рассказах Веталы приводит нас к теме использования «судебных» сюжетов в литературе. По существу, этот сборник, как и не менее знаменитое собрание Сомадевы [125; 154] или «Книга попугая» (в ее индийской, турецкой, персидской версиях — ср. [50]), содержит древнейшие записи фольклорных текстов. Рассказы о судебных делах были весьма популярны и па Дальнем Востоке с XI — XII вв. В Китае сложился особый тип произведений, получивший название «гунъань» (букв. «общественное или судебное дело»). Произведения могли быть написаны в жанре драмы (так называемые судебные драмы, получившие широкое распространение в период династий Юань и Мин), но чаще всего были прозаическими. Д. Н. Воскресенский в работе о китайской судебной повести гунъань отмечает, что «элементы судебной прозы можно обнаружить в литературе дотанского периода, в прозе эпохи Шести династий. В книге Гань Бао „Записки о поисках духов"... есть немало рассказов, сюжетика которых основана на судебной практике той эпохи. В одном из них говорится о некоей вдове, жившей во времена династии Хань. Вдова с необычайной почтительностью относилась к своей свекрови. Свекровь, видя, что невестке трудно одной справляться с многочисленными обязанностями по дому, да еще смотреть за старухой, решила уйти из мира и покончила с собой. Дочь умершей обвиняет вдову в убийстве. Начинается суд. Несчастная, не выдержав пыток, принимает на себя вину. В этой нехитрой истории есть все элементы, присущие более поздним судебным историям: смерть, подозрение человека в убийстве, судебное расследование, наказание... После казни невинной женщины в округе начинается засуха» [5, 108].
Позднее, как уже было сказано, судебная повесть оформилась в самостоятельный тип прозы. «До наших дней дошли повести и рассказы судебной тематики, многие из которых уже в конце Минской династии (ХVI — XVII вв.) стали объединяться в циклы — так называемые судебные романы (гунъань сяошо). Из них наиболее известен цикл о благородном и мудром судье Бао-гуне, появившийся в конце династии Мин. Несколько позднее сложился цикл рассказов о справедливом судье Хай Жуе. В XVIII — XIX вв. значительной популярностью пользовались циклы рассказов о судьях Пыне, Ши, о деятельности чиновника-патриота Линь Цзэсюя и т. д.» [5, 107].
Д. Н. Воскресенский отмечает, что основным источником сюжетов для сочинителей юаньских и минских судебных повестей был фольклор, хотя авторы охотно использовали и литературные источники, разного рода исторические книги, летописи, сборники судебных казусов.
Характерно, что произведения эти, как и фольклорные рассказы, повествуют о самых разных судах; соответственно и судьи в них выводятся мудрые и глупые, справедливые и несправедливые. Нередко образы судей идеализированы. «Как правило, это мудрый, прозорливый чиновник, умело раскрывающий преступления и справедливо карающий злодеев. Самыми многочисленными достоинствами наделяется прежде всего судья Бао-гун — личность столь же историческая, сколь и легендарная. Предание изображало его как судью реального и потустороннего миров». В то же время «многие судебные рассказы содержат богатый обличительный материал... Уже в ранней повести о Лю Гуе мы видим чиновника-судью, человека ограниченного и злого. Он равнодушен к судьбам людей, не старается вдуматься в существо дел» [5, 114].
Существенно для нашей темы наблюдение Д. Н. Воскресенского над структурой судебных повестей. Они содержат пролог, две основные части: в первой рассказывается о преступлении (часто предполагаемом), во второй - о расследовании и выяснении его обстоятельств, - а также концовку, содержащую назидание. «Заключительная часть — морализующая концовка — в судебной повести играет особую роль, так как общественная деятельность людей, их поступки, оценка этих поступков и вообще квалификация всего нравственного облика человека чрезвычайно важны для авторов» [5, 111].
Близкие по характеру произведения можно найти и в корейской, в японской литературе.
В ранней западноевропейской литературе судебная проза, оформившаяся в столь самостоятельный жанр, как это имело место в Китае, отсутствует. Однако с античных времен рассказы о судах можно найти у самых разных авторов. В баснях Эзопа, Федра, Лафонтена, Крылова мы встретим много знакомых сюжетов: тут и щука, брошенная в реку, и трутни, которые притязают на мед пчел, и многие другие. Чаще всего основа этих сюжетов — также фольклорная. То же можно сказать и о теме суда у крупнейших европейских писателей разных веков — от Шекспира и Сервантеса до Брехта и Томаса Манна. В фольклоре широко распространена знаменитая история о ростовщике, захотевшем вырезать у должника фунт мяса (см. аварскую сказку «Ростовщик и бедняк»); в научной литературе этот мотив известен как «мотив Шейлока» (AaTh 890) — по имени героя драмы Шекспира «Венецианский купец» (1600). Ростовщик Шейлок дает взаймы крупную сумму денег купцу Антонио и берет с него расписку, что в случае неуплаты долга в срок он, Шейлок, имеет право вырезать фунт мяса из тела должника. Разорившийся Антонио не может уплатить долг, взятый им для своего друга Басанио, в назначенный срок, и Шейлок неумолимо требует выполнения договоренности. Невеста Басанио, переодетая адвокатом, доказывает на суде, что Шейлок имеет право только на фунт мяса из тела Антонио, но ни на каплю его крови; если он прольет хоть каплю крови, то ответит за убийство. Шейлок проигрывает иск.
Богатейший набор историй о судах предлагает Сервантес в «Дон Кихоте». Это знаменитые суды Санчо Пансы, получившего пост «губернатора» на острове Баратария. Один из них имеет соответствие в нашем сборнике: это спор заимодавца и должника. К Санчо явились два старика; один из них утверждал, что дал другому взаймы десять золотых; второй заявил, что если и брал когда-либо эти деньги, то давно их возвратил. Оба клятвой подтверждают свои слова (клятва во многих системах судопроизводства считалась достаточным доказательством); однако, произнося присягу, должник на время передавал свой посох первому старику. Санчо догадался, что в этом посохе и находятся деньги.
В нашем сборнике аналогичный сюжет имеет бирманская сказка «Волшебные щипцы из Патана», но здесь он связан с темой «божьего суда»: клятва произносится перед волшебными щипцами, которые должны стиснуть руку лжеца. Однако известны фольклорные тексты, более близкие суду Санчо, обходящиеся и без волшебного вмешательства. Сам Санчо говорит, что слышал о подобном случае от приходского священника. А. Н. Веселовский [4] упоминает об аналогичных талмудических легендах, а также о мусульманских легендах на библейские темы. Он приводит мнение Буслаева (подвергая его, правда, сомнению) о том, что в условиях Испании источник, из которого эта история могла дойти и до Санчо, в до священника, мог быть как раз мусульманским [4, 73]; (см. также примеч. к сказке «Волшебные щипцы из Пагана», № 157).
Не менее интересны и другие суды Санчо. Он разоблачил женщину, утверждавшую, что ее изнасиловали: заставил обвиняемого отдать ей деньги, а потом предложил ему забрать их у нее. Мужчине это не удалось. «Как бы не так! — воскликнула женщина. — Да я скорей с жизнью расстанусь, нежели с кошельком! Нашли какую малолеточку!.. Никакие клещи и гвоздодеры, никакие отвертки и стамески, никакие львиные когти не вырвут у меня из рук кошелек: легче мою душу из тела вытрясти!»
Санчо забирает у нее кошелек, вынося свой приговор:
«Вот что, милая моя: выкажи ты при защите своего тела хотя бы половину того воинственного духа и бесстрашия, какие ты выказала при защите кошелька, то и Геркулес со всею своею силою не мог бы учинить над тобой насилия».
В двух других случаях Санчо наказывает обоих тяжущихся. По делу портного, который из данной ему материи сшил, как было заказано, пять колпаков, но крошечного размера, «губернатор» постановил: материи заказчику не возвращать, но и денег портному не платить, а колпаки пожертвовать заключенным. По делу об игроке, который выиграл с помощью нечестного судьи, но не захотел с ним расплачиваться: деньги помогавшему уплатить, но самого изгнать с острова.
Из писателей новейшего времени активно пользовался фольклорными источниками Бертольд Брехт. В новелле «Аугсбургский меловой круг» и в пьесе «Кавказский меловой круг» он обрабатывает фабулу Соломонова суда. Действие «Аугсбургского мелового круга» происходит во время Тридцатилетней войны. Спасаясь от врагов, мать бросает ребенка на произвол судьбы; служанка берет его себе и с большим трудом выхаживает. Впоследствии, когда выясняется, что ребенку оставлено богатое наследство, мать находит его и предъявляет на него права. Аугсбургский судья велит начертить на полу меловой круг и предлагает женщинам тянуть ребенка к себе; кто перетянет, та настоящая мать» Родная мать тянет ребенка изо всех сил; служанка, жалеючи, отпускает его. Эксперимент, по сути, аналогичен эксперименту Соломона (ср. также кхмерскую сказку «Спор о ребенке», примеч. к № 1); результат не в пользу родной матери.
Древнеиндийская история легла в основу новеллы Томаса Манна «Обмененные головы». Сюжет писателю подсказал известный немецкий индолог Генрих Циммер, снабдивший Т. Манна и необходимым материалом. Новелла в основных чертах близка к сказочному первоисточнику, но сама история переосмыслена иронически. В одном из писем Томас Манн назвал се «метафизической шуткой».
При общем сходстве сюжетов литературные рассказы о судах по сравнению с фольклорными, как правило, более обстоятельны, детализированы. Но любой из них мог бы занять свое место в одном из разделов нашего сборника.
9.
В настоящее, второе издание этого сборника включено более 240 сказок, басен и анекдотов почти 100 народностей Азии, Африки и Океании. К ним можно добавить тексты некоторых народностей (бари, курдские, малайские, негидальские), представленные в первом издании, но по разным причинам не вошедшие во второе, а также тексты, приведенные частично или полностью в примечаниях. Таким образом общее число сюжетов и народностей, представленных в обоих изданиях, еще больше. Учитывая специфику серии, мы ограничили свой отбор лишь фольклором афро-азиатских стран, лишь иногда указывая в примечаниях на соответствия из европейского фольклора. Около трети всех текстов воспроизведены в этой работе на русском языке впервые.
В первом издании этой книги материал был условно разделен на четыре части, в зависимости от того, какой из структурных элементов можно было считать первостепенным для данного рассказа: суть конфликта, ход разбирательства, приговор или его последствия. Внутри каждой части тексты были распределены по материалу: в I части рассказывается о разновидностях судебных конфликтов (споры из-за ребенка, тяжбы из-за имущества и т. д.); во II части — о разных принципах судебного разбирательства (расследование улик, допрос свидетелей, «божьи суды» и т. д.). Подобная группировка, обусловленная спецификой материала, позволила в то же время сделать наглядной в каждом случае ту систему логической трансформации, о которой было сказано выше.
В настоящем издании предпринята попытка предложить принцип Структурно-тематического указателя сюжетов о судах. Указатель основан на различении четырех основных структурных элементов композиции, выделении в каждом из них основных мотивов и указании способа контаминации мотивов в каждом конкретном сюжете.
Для примера выделены три группы конфликтов: «споры о детях» «тяжбы об имуществе и добыче», «споры о женихах и невестах». Как очевидно из указателя, сюжеты такого содержания сосредоточены отнюдь не только в соответственных трех разделах первой части, а разбросаны по всему сборнику. Становится наглядным и другое обстоятельство: для решения дел разного рода используются нередко одни и те же приемы следствия; один и тот же принцип лежит и в основе вынесения приговора. Так, спор о ребенке в «Суде Соломона» (№1) и споры об имуществе в сказках «Чье дерево манго?» (№ 10) и «Торговец Мима и жулик Бяньба» (.№ 11) формулируются в указателе однотипно:
I. Двое (или больше) соискателей претендуют на один и тот же объект:
1. ребенка
а) родная мать и неродная — .№ 1
2. имущество (добычу, наследство)...
б) подлинный хозяин и ложный (вор) — № 10, 11 В разделе же о судебном разбирательстве оба сюжета попадают в общую рубрику:
I. Следственный эксперимент
1. «Ложный приговор»: предлагается уничтожить (повредить, подвергнуть опасности) предмет спора
а) ребенка — № 1
б) имущество (дерево, ткань) — № 10, 11 Приговор описывается в сходных выражениях:
12 Ребенок присуждается той, которая не пожелала подвергнуть его опасности — № 1 (а) 116 Имущество присуждается тому, кто не пожелал причинить ему
вред — № Ю (а), № 11 (а)
В № 1 можно отметить также реакцию на приговор (одобрительную — она обозначается буквой «а»).
Таким образом, три выбранных для примера сюжета могут быть достаточно четко описаны контаминацией:
№ 1 KI1a + CI1a + ПI2(а) + P1(a) .
№ 10, 11 KI2 + СI1б + ПII6(а)
Предложенная система в принципе позволяет обобщенно описать и все остальные сюжеты сборника.
Кроме Структурно-тематического указателя в конце книги дан список непереведенных слов и перечень использованной литературы. В Примечаниях даны некоторые комментарии и пояснения к текстам. В тексте звездочка отсылает к Словарю непереведенных слов, цифра — к Примечаниям. В Указателе текстов по народностям даны краткие сведения о некоторых малых народах. В приложении к основному тексту приведены также краткие анекдоты и пословицы о судах и судьях, вине и наказании, справедливости и несправедливости.
Заглавия, заключенные в квадратные скобки, принадлежат составителю. Иногда в первоисточнике текст вовсе не имел заглавия, но в некоторых случаях его приходилось менять, чтобы избежать повторения множества одинаковых названий («Справедливый суд», «Несправедливый суд», «Мудрое решение» и т. п.).
Некоторые тексты приведены в сокращенном виде, как правило в тех случаях, когда из многопланового сюжета требовалось выделить лишь ту часть, где речь шла о суде. Сокращения обозначены многоточием, заключенным в квадратные скобки. Кроме того, тексты иногда подвергались незначительной обработке, например в тех случаях, когда в сюжете, вырванном из широкого контекста (серии однотипных сюжетов, целого рассказа), некоторые места могли стать непонятными, а также в ряде других.
М. С, Харитонов

I. РАССКАЗЫ О СПОРАХ И ТЯЖБАХ
СПОРЫ О ДЕТЯХ
1. [Суд Соломона]
[...] Пришли две женщины блудницы к царю и стали передним.
И сказала одна женщина: о господин мой! я и эта женщина живем в одном доме; и я родила при ней в этом доме;
на третий день после того, как я родила, родила и эта женщина; и были мы вместе, и в доме никого постороннего с нами не было; только мы две и были в доме;
и умер сын этой женщины ночью, ибо она заспала его;
и встала она ночью, и взяла сына моего от меня, когда я, раба твоя, спала, и положила его к своей груди, а своего мертвого сына положила к моей груди;
утром я встала, чтобы покормить сына моего, и вот он был мертвый; а когда я всмотрелась в него утром, то это был не мой сын, которого я родила.
И сказала другая женщина: нет, мой сын живой, а твой сын мертвый. А та говорит ей: нет, твой сын мертвый, а мой живой. И говорили они так перед царем.
И сказал царь: эта говорит: мой сын живой, а твой сын мертвый; а та говорит: нет, твой сын мертвый, а мой сын — живой.
И сказал царь: подайте мне меч. И принесли меч к царю.
И сказал царь: рассеките живое дитя надвое и отдайте половину одной и половину другой.
И отвечала та женщина, которой сын был живой, царю, ибо взволновалась вся внутренность ее от жалости к сыну своему: о господин мой! отдайте ей этого ребенка живого и не умерщвляйте его. А другая говорила: пусть же не будет ни мне, ни тебе, рубите.
И отвечал царь и сказал: отдайте этой живое дитя и не умерщвляйте его: она — мать.
И услышал весь Израиль о суде, как рассудил царь. И стали бояться царя, ибо увидели, что мудрость божия в нем, чтобы производить суд.
ДревнсЕврейская, 31, 3. 16 — 28

2. Птичник и царь
[...] Однажды настал голодный год. Не только люди умирали от голода, но и птицы.
У одной вороны было пять птенцов. Ворона-мать уже не в силах была кормить своих птенцов, беречь их. Она оставила птенцов и улетела в далекую страну, чтобы спасти себя от голода. К птенцам прилетела другая ворона и стала за ними ухаживать. Все, что добывала, она приносила птенцам и кормила их. С большими трудностями вскормила их ворона, спасла от смерти.
Когда голодный год прошел и наступил урожайный, возвратилась ворона-мать и говорит вороне, спасшей ее птенцов:
— Ты должна мне вернуть моих птенцов.
— Но та ответила ей:
— Если тебе нужны были твои птенцы, надо было за ними смотреть, кормить их. А теперь, когда я их взрастила, они мне самой нужны.
Спор ворон затянулся. Каждый день они прилетали к воротам царского дворца, пищали, кричали, жаловались друг на друга царю, но царь не понимал причину их шума. Однажды он созвал всех приближенных и говорит им:
— Большой подарок сделаю тому, кто мне скажет., чего хотят эти вороны, которые кричат около моих ворот...
[И привели в покои царя молодого птичника, знавшего язык птиц.]
— Если ты знаешь язык птиц, то должен мне рассказать, о чем спорят вороны, — сказал царь юноше.
Долго слушал юноша ворон, потом говорит царю:
— Посмотри, царь, вон те пять ворон сидят вместе — это птенцы. А та ворона, которая сидит недалеко от них, — кормилица. В прошлом году, когда у нас был голод, мать не нашла сил прокормить своих птенцов и улетела в такую страну, где могла спастись. А другая ворона стала их растить, кормить. Теперь, когда наступил урожайный год, прилетела ворона-мать и требует, чтобы ворона, вскормившая и спасшая птенцов, вернула их ей. А она говорит вороне-матери: «Я взрастила этих птенцов, и теперь они мои. Если они тебе нужны были, то надо было их растить, а не бросать на произвол судьбы». Вот уже сколько дней они прилетают к тебе с жалобой, наш царь. Они от тебя требуют правосудия: кому же должны принадлежать птенцы, той, которая их вскормила, или той, которая их вывела, но потом бросила на произвол судьбы.
Созвал царь своих мудрецов и говорит им:
— Нам надо вынести правильное решение: кому должны принадлежать эти птенцы?
Первое слово было предоставлено самому царю.
— Вот мое решение, — сказал царь: — ту ворону, которая оставила своих птенцов, считать мертвой, ту же, которая спасла их, считать их настоящей матерью.
— Мы согласны с твоим решением, — заявили в один голос мудрецы.
Царь вышел из дворца и сообщил воронам свой приговор. Юноша перевел слова царя на птичий язык. Вороны взмахнули крыльями и улетели. Мать птенцов улетела одна, а вскормившая птенцов ворона вместе с ними улетела в другую сторону [...]
Осетинская, 80, 293

3. Вождь и его двенадцать жен
У одного вождя было двенадцать жен. Жили они рядом. И вот одна из них родила. А у других детей не было, и каждая стала уверять, что это ее ребенок. Даже когда вождь спросил своих жен:
«Кто из вас мать ребенка?», они ответили хором: «Я!»
У всех на поясе были пальмовые листья, которые положено носить лишь родильницам, и вождь не знал, как добиться от них правды.
И вот через пять месяцев созвал он большой совет, на который пришли не только его советники, но и соседи-пигмеи. Вождь дал двух коз советникам, двух коз пигмеям, рассказал, что жены обманывают его, и попросил помочь. Мужчины судили-рядили и наконец-то придумали, как узнать правду.
Вот убили пигмеи леопарда, сняли с него шкуру, положили внутрь сухие стебли банана и зашили ее. А ночью принесли эту набитую банановыми стеблями шкуру в дом вождя.
Наутро вождь отправил всех жен работать в поле, сказав, что сам останется дома с младенцем. Жены ушли. А перед их приходом он ваял чучело леопарда и поставил его рядом с мальчиком, будто бы леопард набросился на ребенка и вот-вот его загрызет.
Когда первая из жен появилась на деревенской улице, вождь вышел из хижины и крикнул:
— Иди скорей! Там леопард! Он сейчас съест твоего ребенка! Спасай же его!
Но женщина в страхе убежала.
И так повторялось одиннадцать раз. Одиннадцать жен убегали, услышав о леопарде. И только двенадцатая жена со всех ног кинулась в хижину, а не прочь из деревни. Тогда вождь сказал:
— Это ты родила мне сына!
Баньянга, 63, т

4. Нелюбимая жена
У одного вождя было несколько жен. И всех их он любил, кроме одной. Все жены смеялись над нелюбимой и всячески обижали ее. Уберутся они в своих хижинах, а мусор бросают к ней. От этого хижина у нелюбимой жены была всегда грязная, захламленная. И над ней еще больше насмехались.
Много жен было у вождя. Но ни у одной из них не было детей. Ни одной не удавалось забеременеть. Год шел за годом, а вождь так и оставался бездетным. Наконец он пошел к одному мусульманину и стал просить у него совета: как помочь беде?
Мусульманин дал ему снадобье и объяснил, как его употреблять. Обрадованный вождь вернулся к себе домой и созвал всех жен. Всех, кроме нелюбимой.
— Вот лекарство, — сказал он. — Оно поможет вам стать матерями. Возьмите его, разотрите на жернове, а порошок разделите между собой.
Женщины взяли снадобье, растерли его на жернове, а порошок разделили между собой, и каждая проглотила свою долю. Потом вождь спал с ними со всеми, и они стали ждать, пока забеременеют.
А нелюбимой жене совсем не досталось снадобья. Ночью она пошла к жернову, на котором его растирали. Она полила жернов водой, тщательно промыла каждую трещинку на камне, и выпила эту воду. Вскоре она почувствовала, что забеременела.
Женщина никому не сказала об этом. Она спряталась в своей хижине и старалась не показываться другим на глаза. Никто даже не узнал, что она родила ребенка. Некоторое время спустя она украдкой принесла этого ребенка в хижину вождя и оставила там.
Вождь увидел в своей хижине ребенка и обрадовался. Он велел созвать все племя, раздал людям на радостях подарки и сказал им:
— Одна из моих жен родила мне сына.
— Которая же из них? — спросили люди.
Вождь послал к женам спросить, которая из них родила. Посланец обошел всех жен, кроме нелюбимой, но толку так и не добился. Каждая говорила, что ребенок ее.
Тогда один мудрый старик посоветовал вождю:
— Пусть каждая из твоих жен приготовит еду и пришлет сюда. Мы поставим горшки возле ребенка. Он узнает еду, приготовленную его матерью, и к ней потянется.
— Хорошо, — сказал вождь.
И он передал своим женам, чтобы они приготовили еду и прислали ему.
— Так мы узнаем, кто из них мать, — сказал он.
Посланец обежал всех жен и передал им эти слова. Только к нелюбимой жене он не наведался. Вот все женщины приготовили еду, горшки принесли к вождю и поставили перед ребенком. Но мальчик стал кричать и не желал есть ни из одного горшка.
— Нет, — сказали люди, — матери его среди этих женщин нет.
— Но мы забыли еще нелюбимую жену, — сказал мудрый старик.
— Она никак не может быть матерью этого ребенка, — ответил вождь.
А старик сказал:
— Пусть все-таки приготовит еду и пришлет горшок. Послали человека и к нелюбимой жене и передали ей приказ вождя. Та сразу принялась за дело. Конечно, у других все получилось вкусней, ведь вождь дал им, не скупясь, лучшие свои припасы. А нелюбимой приходилось довольствоваться, чем есть, и еда у нее вышла скудная.
Принесли от нее горшок, поставили рядом с горшками других жен. Вдруг мальчик перестал плакать. Он потянулся к горшку своей матери, засмеялся и показал, что хочет есть.
— Вот эту еду приготовила мать ребенка, — сказал тогда старик. И люди закричали:
— Нелюбимая жена — мать ребенка!
Вождь тотчас велел позвать нелюбимую жену.
— Это твой сын? — спросил он.
— Да, — ответила она, — я родила его от тебя.
Тогда вождь подарил ей красивое платье. А другие жены тотчас кинулись убирать мусор, которым забросали ее хижину, и поскорей навели там порядок.
С тех пор вождь полюбил эту жену больше всех. А другие жены оказывали ей всяческие почести.
Вот почему нельзя говорить, что какая-то женщина хуже других, просто потому, что ее не любишь.
Тем, 153, 188

5. Чей ребенок!
В одной деревне жил человек по имени Мавунгу. Во всех делах ему сопутствовала удача. Он был достаточно богат, чтобы иметь двух жен. Звали их Кенги и Гунга. Мавунгу дал каждой свой участок земли. Обе возделывали маис, бобы и маниок и ни в чем не знали недостатка. Хоть жили они вместе и еду делили на всю семью, каждая из женщин гордилась своим участком и ревниво оберегала свой урожай.
Однажды Гунге понадобилось немного бобов, чтобы приготовить еду. Своих у нее в тот раз не оказалось, и она взяла бобы с участка Кенги. Узнав про это, Кенги очень рассердилась и стала ругать вторую жену. Та ответила, что сожалеет о случившемся, но не считает свою вину такой уж большой. Ведь обе они замужем за одним человеком, все едят вместе одну и ту же пищу — не такая уж разница, откуда взяты бобы. Однако Кенги ничего подобного признавать не желала, и наконец они договорились: впредь все, что родится на поле одной из них, принадлежит 1олько ей, другая не вправе ничего у нее брать. Порешив на этом, женщины продолжали жить мирно и больше ни разу не ссорились.
Случилось так, что однажды, когда обе они работали на своих полях, у Кенги в чреве зашевелился ребенок, и она поняла, что приближается время рожать. Чтобы облегчить свои страдания, она решила закурить, но не нашла при себе табака и направилась к полю Гунги — попросить у нее. Гунга встретила ее радушно, пригласила сесть, отдохнуть и дала курить свой табак. Тут же, на чужом поле, у Кенги и родился сын.
Гунга сама приняла ребенка, обрезала пуповину, смазала маслом его тельце — словом, сделала все, что требовалось новорожденному. Как только Кенги смогла говорить, она поблагодарила ее.
— Ты мне очень помогла, Гунга, спасибо тебе. Ты была так добра с моим ребенком — как со своим собственным. Я тебе очень благодарна.
— Но это ведь и вправду мой ребенок, — ответила Гунга. — Вспомни о нашем договоре. Сын родился на моем поле и принадлежит мне. Я не собираюсь его тебе отдавать.
Кенги горько плакала, но Гунгу не трогали ее слезы. Единственное, на что она согласилась, — пойти в город к вождю Маниломби и передать дело на его суд. Слава о мудрости и справедливости Маниломби разнеслась далеко вокруг; каждая из женщин надеялась, что он решит дело в ее пользу.
Они пришли к Маниломби, приветствовали его и отдали подарки, после чего он спросил их, о чем между ними спор.
Первой заговорила Кенги:
— Я родила ребенка, а Гунга хочет забрать его у меня. Я носила сына в своем чреве, я терпела боль, рожая его, значит, это мой сын. Больше мне незачем говорить. Мой довод гораздо весомей, чем все слова Гунги. Я жду справедливого решения.
Гунга ответила на это:
— Ребенок мой, и вот почему. Когда я однажды взяла немного бобов с поля Кенги, она была очень зла на меня, и мы договорились, что впредь все, родившееся на моем поле, будет принадлежать только мне, а все, родившееся па ее поле, будет принадлежать ей. Кенги пришла ко мне незваная, ее ребенок родился на моем поле, значит, согласно нашему договору, этот ребенок мой и она не имеет права забирать его у меня.
Маниломби внимательно выслушал обеих и решил, что Гунга действовала правильно — ребенок принадлежит ей.
Но многие были недовольны судом Маниломби. Дело не в том, где случайно родился ребенок, говорили они, главное, кто его родил. Приговор Маниломби показался людям сомнительным.
Лома, 143, 117

6. [Кто отец?]
Некогда в городе Каркатапура правил царь, звавшийся Сурьяпрабха. Жил в его царстве купец, имя которому было Дханадатта. И родилась у его жены Хираньявати дочь, которую нарекли Дханавати. Как-то раз случилось так, что все богатство Дханадатты по воле судьбы погибло. Он же после разорения, наделав долгов и испытав всякие затруднения, ушел на тот свет. Тогда по навету кредитора жену и дочь Дханадатты посадили в тюрьму, и Хираньявати так подумала: «Что же это я так и буду жить в тюрьме? Возьму-ка я Дханавати да пойду жить к лучшему другу моего мужа. Он с любовью и почтением будет меня защищать».
Так подумала она, взяла дочь и, дождавшись ночи, сбежала. И встретился ей на пути, когда никого кругом не было, вор. Увидев ее дочь, он так сказал:
— Отдай мне, матушка, свою дочь! Вот великое богатство, возьми его, госпожа!
Послушала она его слова и говорит:
— Что ты, сынок, какой же тебе толк, осужденному, жениться! Вор ей и отвечает:
— На мои деньги, матушка, ты высватаешь почтенного человека, и дочь твоя с ним будет проводить дни в любовных забавах. Родившийся же от него сын сослужит мне, когда я буду на том свете, хорошую службу.
Все это Хираньявати выслушала, взяла у вора золото и прочие сокровища, о которых он говорил, и отдала ему в жены Дханавати. После того, как сыграли свадьбу, вор отправился на тот свет.
Вот пришла Хпраньявати с дочерью в дом мужнина друга, жившего в Тамралиптике, а он, увидев жену своего приятеля с дочерью, всяческое почтение им выказал и поручил своей супруге заботиться о них. По повелению мужа та отправила дочь торговать у городской стены.
Однажды увидел стоявшую там Дханавати некий брахман, звавшийся Сомасвамин, и влюбился в нее. Дханавати же, заметив этого красивого брахмана, терзаемая любовью, рассказала обо всем матери. Хираньявати помнила слова вора и, всяческое уважение выказав, уговорила брахмана продать свое семя, и после сочетания с ним у Дханавати родился сын.
Хираньявати же явилась во сне богиня Катьяяни и сказала:
— Для того, чтобы было мальчику благо, ты, почтенная, положив его к царским дверям, пойди к царю и так ему скажи:
«Сыне, того ребенка, которого ты сегодня найдешь, сделай своим сыном».
И когда мальчик родился, как велела ей богиня насчет царских дверей, так она все и сделала.
Царь рано поутру нашел мальчика, сделал его своим сыном и отдал на попечение своей жене. И сын Дханавати рос и изучал всякие науки и политику, царь же дряхлел и наконец умер. Все советники согласились сделать сына Дханавати царем, ибо думали, что это и есть сын царя. Однажды он совершил паломничество в Гая и, когда совершал жертвоприношения, к жертве потянулись три руки: одна, помеченная знаками вора, другая — брахмана, третья — царя.
Стоял юноша, а сердце его раздирали сомнения: кому же отдать поминальную жертву?
— Скажи, о царь, кто же его отец — брахман, вор или царь? И так отвечал на это раджа:
— Знай, Встала, вор и есть ему отец,
Индийская, 44, 96

7. Охотник и его сын
Послушайте историю об охотнике и его сыне.
Жил-был охотник, и был у него сын по имени Цинна. Как-то раз отправились они вдвоем в лес. Охотились, охотились все утро и ничего не добыли, кроме маленького зайца. Отец отдал зайца нести Цинне, но тот решил, что это нестоящая добыча, и бросил зайца в лесу. Больше, однако, им ничего не удалось подстрелить в тот день. К полудню они проголодались.
— Зажарь-ка нашего зайца, — сказал Цинне отец. — Хоть чем-нибудь да подкрепимся.
Когда он услышал, что сын бросил зайца в лесу, его охватил необычайный гнев. В ярости он ударил Цинну топором и ушел, оставив юношу одного.
Поздно вечером Цинна очнулся, поднялся и пошел домой. Он дождался, пока все заснут, взял свои вещи и ушел из дома. Он направился в сторону Квенде, большой деревни, поздно ночью добрался до нее и пришел к дому вождя.
Вождь не спал. Он увидел юношу и спросил его:
— Откуда ты?
— Оттуда-то и оттуда, — ответил Цинна.
— А почему ты покинул дом? — спросил вождь. Цинна сказал:
— Мы с отцом ходили в лес охотиться и не добыли ничего, кроме маленького зайца. Отец дал мне его понести. Но я подумал, что этот заяц слишком мал, и бросил его в лесу. Когда мы проголодались, отец велел мне зажарить зайца. Я ответил, что у меня его нет. Тогда отец пришел в ярость и ударил меня топором. Я упал без чувств. Вечером я очнулся, встал и пришел сюда. Вот что со мной случилось.
А надо сказать, что несколько лет назад вождь потерял на войне своего единственного маленького сына. Его взяли в плен и там убили. Теперь вождю пришла на ум одна мысль.
— Ты умеешь хранить тайну? — спросил он.
— Какую тайну? — спросил Цинна.
— У меня нет сына, — сказал вождь. — Его взяли в плен на войне. Когда наступит рассвет, я скажу всем, что ты мой сын, что ты убежал из плена и вернулся домой.
Цинна согласился.
— Это не так уж трудно, — сказал он. Тогда вождь вошел в дом и выстрелил из ружья. Бум! — раздалось в ночи. Проснулась жена вождя и, прибежав, спросила:
— О великий вождь, что заставило тебя стрелять среди ночи? Вождь ответил ей:
— Мой сын вернулся!
Тут и жена его подняла шум. Проснулась вся деревня.
— Что случилось в доме вождя? — спрашивали люди друг друга. — Почему там палят из ружей среди ночи?
Посланные к дому вождя принесли весть, что сын его, плененный во время войны, нежданно вернулся. Одни радовались, но были и такие, что с сомнением спрашивали: «В самом деле?»
На рассвете юноша умылся, переоделся в красивые одежды, вождь дал ему подарки, и он пошел по деревне, радостно приветствуемый всеми. Но некоторые старейшины, глядя на него, продолжали с сомнением качать головами.
— Это не его сын, — говорили они. Другие возражали:
— Нет, это его сын. Сомнения росли, и вот однажды кто-то придумал:
— Давайте проверим, действительно ли это его сын. Старейшины позвали своих сыновей, велели им одеться в лучшие одежды и оседлать коней. А потом сказали им:
— Езжайте к дому вождя и позовите его сына с собой на прогулку. Проскакав некоторое время вместе, остановитесь, спешьтесь и убейте каждый своего коня. А потом возвращайтесь домой.
Они дали своим сыновьям острые мечи, и те отправились к дому вождя.
Между тем нашелся доносчик, который подслушал разговор старейшин и все передал вождю. Поэтому вождь был уже готов к испытанию.
— Что ж, — сказал он, — и голый может танцевать, а одетый тем более.
Он позвал Цинну и наказал ему:
— Когда поедешь с детьми старейшин, следи за всем, что они делают, и поступай точно так же.
Тут как раз подъехали и они звать сына вождя на прогулку. Проскакав некоторое время, дети старейшин вдруг остановились, спешились и мечами убили своих коней. Цинна увидел это и сделал то же самое со своей драгоценной лошадью.
Вернувшись, сыновья рассказали все старейшинам, и те признали, что Цинна выдержал испытание. Только сын вождя способен проявить столь великолепное пренебрежение к драгоценному имуществу. Но чтобы убедиться в этом окончательно, решили устроить еще одно испытание.
На другой день старейшины опять позвали своих сыновей и сказали им:
— Позовите его с собой еще раз. Мы дадим вам самых красивых рабынь. Вы приведете их в лес и там убьете на его глазах.
Но доносчик опять обо всем предупредил вождя, и тот дал Цинне двух рабынь.
— Поедешь с остальными, — сказал он. — Делай все то же, что будут делать они.
Так оно и произошло. Цинна повторил за юношами все их действия, и старейшины были наконец удовлетворены.
— Это действительно его сын, — признали они. — Только сын вождя может так презирать богатство и жизнь.
Время шло. Цинна жил в доме вождя как его сын. Но вот однажды в Квенде пришел охотник, отец Цинны. Он увидел своего сына и, расспросив людей, узнал о том, что произошло. Тогда охотник пришел к дому вождя и застал его сидящим рядом с Цинной. Охотник приветствовал вождя и сказал юноше:
— Пойдем со мной, сын. Не поохотиться ли нам опять вместе? Цинна молчал. А вождь сказал охотнику:
— Пришелец, не раскрывай моей тайны. Ты получишь все, что пожелаешь, но Цинну оставь со мной.
Однако охотник был глух к его мольбам и упорно стоял на своем.
Тогда вождь велел оседлать трех коней и дать Цинне меч. Все трое: охотник, вождь и Цинна — сели на коней и поскакали в лес. Там они остановились, и вождь обратился к Цинне:
— Слушай меня, Цинна, — сказал он. — Мы двое безоружны, и лишь одному тебе дан меч. Нам остался единственный выход. Или убей меня, возьми все мое имущество и возвращайся со своим отцом к себе — или ты убьешь отца, а мы с тобой вернемся и будем жить как прежде.
Юноша не знал, что делать. А вы на его месте — кого бы убили вы: охотника или вождя?
Подумайте на свежую голову!
Хауса, 143, 90

ТЯЖБЫ ОБ ИМУЩЕСТВЕ И ДОБЫЧЕ.
8. Как старуха продавала тыкву
Жила одна старуха. Посадила она тыкву, из которой делают звонкое! рунные садиеу*. Когда над землей появились два первых листочка, зашел к старухе один человек и предложил продать ему тыкву на корню. Заплатил он вперед один кахапана* и ушел. Когда появилась завязь, наведался к старухе другой человек и тоже пожелал купить у нее тыкву на корню.
— Как же я могу продать эту тыкву, — сказала старуха, — когда она давным-давно куплена?
— Когда же ее купили?
— Когда над землей два первых листочка появились.
— И сколько же тогда за нее дали?
— Один кахапана.
— Тогда могли купить только стебель. Ведь были видны листья, а плода еще не было. Я же покупаю этот плод и даю за него два кахапана.
Обрадовалась старуха деньгам и продала тыкву. Второй покупатель каждый день заходил к старухе и ухаживал за тыквой, а когда она созрела, сорвал ее и сделал садиеу.
Услышал первый покупатель чарующие звуки музыки, зашел к соседу и спросил:
— Где ты взял тыкву для садиеу?
— Купил, — ответил соседки продолжал наигрывать.
— У кого купил?
— У старухи.
— Значит, ты украл мою тыкву. Я давно ее купил.
— Я купил тыкву у старухи и, как полагается, за нее заплатил. Как ты смеешь обвинять меня в воровстве? Идем к старухе и спросим ее обо всем!
Отправились оба покупателя к старухе. Первый спросил:
— Правда ли, что ты продала тыкву этому человеку?
— Конечно, правда.
— Как же ты могла продать тыкву, которую уже я купил? Стали оба покупателя спорить и ругаться. Спорили они, спорили и пошли к королю. Король выслушал спорщиков и решил:
— Первый из вас купил тыкву, когда был только стебелек, и больше не появлялся. Он не ухаживал за тыквой, а посему тыква должна достаться второму из вас.
Кхмерская, 89, 294

9. Как четыре брата охотились на слона
Жили некогда четыре брата, звали их Меткий, Зоркий, Длиннорукий и Большезадый.
Собрались однажды братья охотиться на слонов. Было у них одно ружье и один патрон. Однако Меткий сказал:
— Я с первого выстрела убью слона, не сомневайтесь. Сели они в лодку, положили ружье и патрон на скамеечку и поплыли вверх по реке. Плыли они, плыли, и тут Большезадый качнул лодку. Единственный патрон скатился со скамейки и пошел на дно. Один Зоркий заметил это.
— Стойте! — сказал он братьям. — Мы уронили в реку наш патрон. Я вижу его на дне реки.
Остановили лодку. А что дальше делать? Тут Меткий и говорит:
— Длиннорукий, это твоя забота! Достань патрон. Иначе нам охотиться не с чем.
Сунул Длиннорукий руку в воду и достал патрон со дна реки. Подул на него и положил на солнце сушиться. А братья взялись за весла и поплыли дальше.
Вдруг Зоркий сказал:
— Братья, смотрите! Вон на том берегу в кустах стоит слон. Меткий охотник зарядил ружье, вскинул его к плечу, прицелился и выстрелил. Слон упал, пораженный насмерть.
И тут Зоркий заметил большую толщу охотников из чужого племени. Они бежали к слону, размахивая копьями и что-то кричали.
— Братья! — сказал Меткий. — Надо перетащить слона на другой берег и спрятать, а то у нас отнимут добычу. Длиннорукий, это твоя забота!
Привстал Длиннорукий, схватил слона левой рукой за хобот, дотащил до лодки, а потом правой рукой бросил его на другой берег.
Но охотники уже были близко. Они кричали, что это их слон, потому что он жил на земле, где они охотятся. Они кричали, что братья воры, потому что убили слона и перетащили его на тот берег.
— Какой слон? — ответил Большезадый. — Где вы видите слона? Переправляйтесь, ищите. Если найдете, слон ваш.
Но пока охотники переправлялись через реку, братья успели причалить к берегу. Длиннорукий оттащил слона в яму среди кустов, а Большезадый сел сверху и накрыл своим задом и яму и слона.
Долго рыскали вокруг охотники из чужого племени. Знали они, что братья убили слона, но найти его не могли. А братья сидели вокруг Большезадого и посмеивались.
Наконец устали охотники и ушли ни с чем [...]
Вернулись братья к себе в деревню и заспорили: кто из них сделал больше всего, кому лучший кусок от слоновой туши достанется.
— Я заметил патрон на дне реки, я увидел на берегу слона и чужих охотников, — сказал Зоркий. — Без меня ничего бы вы не добыли!
— Я достал патрон со дна реки, я перенес слона на другой берег, — сказал Длиннорукий. — Без меня бы вам ничего не досталось.
— Я убил слона одной пулей, — сказал Меткий. — Если бы не я, вам нечего было бы и делить.
— А я сел на слона и спрятал его, — сказал Большезадый. — Если бы не я, охотники из чужого племени отняли бы пашу добычу, и тогда выходит, Зоркий зря смотрел, Длиннорукий зря тратил силы, а Меткий зря стрелял. Остались бы мы ни с чем!
Долго спорили братья и наконец решили пойти к вождю. Каждый доказывал, что сделал больше других. Выслушал вождь всех братьев и сказал:
— Все вы сделали, что могли, на этой охоте. Но слон — самый большой зверь на земле, и тот, кто сумел сесть на него и скрыть его от глаз охотников своим задом, — сделал больше всех. Такое не каждый может!
Мандинго, 111, 162

10. Чье дерево манго!
Пришел к Бирбалу крестьянин по имени Кешав и пожаловался:
— Господин визир! Я посадил манговое дерево, поливал его
много лет. И вот, божьей милостью, в этом году дерево уродило. Увидал плоды мой сосед Пемла, пожадничал и затеял ссору со мной — говорит, будто это его дерево. Можно ли надеяться, ваша милость, что вы рассудите нас по справедливости и накажете соседа за жадность?
С большим вниманием слушал крестьянина Бирбал, затем отпустил и приказал опять прийти завтра. Тут же Бирбал велел позвать крестьянина Пемлу.
— Пемла! Чье это манговое дерево на полянке? Оно в этом году первый раз зацвело и принесло плоды.
— Ваша милость! Это дерево — мое. Семь лет подряд я его поливал, выхаживал, а когда нынче появились плоды, то староста Кешав позарился — мое, говорит, дерево. Вы для нас как отец родной, решите дело по правде.
— Так. Теперь скажи, кто сторожит дерево?
— Защитник бедных! Мы оба вместе наняли сторожа, он и сторожит, да и сами мы все время ходим туда, поглядываем. Бирбал отпустил Пемлу и призвал к себе сторожа.
— Кто нанял тебя сторожить манговое дерево?
— Защитник бедных! Я только два месяца сторожу. Наняли меня двое — Кешав и Пемла, а кто из них хозяин, я не знаю.
Бирбал продержал весь день сторожа у себя, а вечером сказал ему:
— Ступай сейчас к Кешаву, а потом к Пемле и каждому скажи так: «К твоему манговому дереву пришли грабители, хотят обобрать все плоды, иди спасай дерево». Но, — добавил Бирбал строго, — гляди! Ни слова лишнего не вымолви. Скажешь, что велено, и тотчас иди домой. Для проверки я пошлю с тобой двух человек.
У сторожа от сердца отлегло, от радости он ног под собой не чуял. Беднягу весь день трясло от страха — кто знает, что с ним визир сделает?
Бирбал приставил к сторожу двух солдат и наказал им тайком приметить, что он скажет Кешаву и Пемле, что те ответят, что станут делать, а потом прийти и про все ему, Бирбалу, рассказать.
Сперва все трое пошли к Кешаву, но не застали его дома. Тогда сторож позвал его жену и сказал:
— Когда Кешав придет, скажи ему: «К манговому дереву пришли разбойники, хотят обобрать плоды, иди спасай дерево».
— Ладно, — ответила жена Кешава, — как он придет, сразу жо скажу, что вы велели.
Один солдат спрятался возле дома Кешава.
Сторож пошел к Пемле, но его дома не было, и сторож повторил те же слова его жене, а потом ушел домой.
Другой солдат незаметно пролез в какой-то закуток и стал ждать Пемлу.
Вскорости Кешав воротился домой, и жена повторила ему наказ сторожа.
— Пропади оно пропадом, это дерево, — сердито отозвался Кешав. — Что мне до него? Мое оно, что ли? Я нарочно завел эту свару, хотел позлить Пемлу, выгорит — хорошо, а не выгорит — ну и ладно! Охота была ночью, в потемках, бежать и ввязываться в драку из-за дерева.
Солдат ни слова не пропустил из речей старосты и поспешил к Бирбалу, чтобы поведать обо всем, что услышал. Пока он был в пути, воротился домой Пемла. Только ступил ногой на порог, как жена пересказала ему слова сторожа. Пемла схватил оружие и — за дверь. Жена хотела подать ужин, но он и слушать не стал.

стр. 1
(общее количество: 15)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>