<< Пред. стр.

стр. 2
(общее количество: 17)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

постмодернистский дискурс (Ж.Деррида, М.Фуко, Ж. Делез, Ф. Гваттари) –
тоталитарны любые системы репрезентации и, прежде всего, сам язык; вообще
любой смысл понимается как “тоталитарная” фикция. Дальнейший анализ
призван выявить идеологические и социокультурные компоненты этих
концепций, их генетическую связь и общие аксиологические и
мировоззренческие доминанты.
1.1.2.Словарь “Современная западная социология “( 1 9 9 1 ) дает следую-
щее определение тоталитаризма — “замкнутое рационально-технократическое
общество, расчеловечивающее человека”. Отмечается, что оно берет начало с
15

середины 30-х годов и выражается в практике нацизма и сталинизма. Среди
элементов, присущих тоталитаризму называется всеохватывающая идеология,
монолитная массовая партия как носитель этой идеологии и современная
машина власти над всеми сферами жизни общества; наделенный
харизматическими способностями вождь; аппарат непрерывного массового
террора. В качестве источников и предпосылок называются антилиберальные и
социалистические течения второй половины XIX века, отрицающие
абсолютную ценность личности и рассматривающие человека как момент в
движении к некоей коллективной цели. Экономические истоки авторы статьи
усматривают в стремлении в экстремальных условиях решать экономические
проблемы путем централизации управления и контроля над хозяйством.
Это словарная дефиниция сжато дает понимание тоталитаризма
либеральной политологией и социологией, подытоживая исследование X.
Арендт, Р. Арона, 3. Бжезинского, Ж. Желева, А. Авторханова, Э. Кассирера и
др.
Основу возникновения тоталитарных режимов крупнейший теоретик
тоталитаризма X. Арендт усматривала в разрушении всех социальных связей
общества и появления социально-атомизированной и крайне
индивидуализированной массы. “Масса возникла на обломках предельно
атомизированного общества... Основная отличительная черта “массового
человека” вовсе не жестокость или отсталость, а изоляция, утрата нормальных
социальных связей” (Арендт 1991, с.41). О выходе на сцену в XX веке
“массового человека” говорит в своей книге “Восстание масс” X. Ортега-и-
Гассет. “Сегодня преобладает масса и решает она. И происходит нечто иное,
чем в эпоху демократии и всеобщего голосования. При всеобщем голосовании
массы не решали, а присоединялись к решению того или иного меньшинства...
Сейчас картина иная... У власти представители масс... Масса — это те, кто
плывет по течению и лишен ориентиров. Поэтому массовый человек не
созидает, даже если возможности и силы его огромны” (Ортега-и-Гассет 1 9 9 1 ,
16

с. 312).
(Если Арендт и Ортега относят образование феномена “массы” к началу
XX в. то Э. Канетти видит в ней трансисторический Архетип. В массе
“снимается” изначальный и фундаментальный “страх перед прикосновением”.
Масса —предпосылка власти, а смерть — основное орудие управления. Приказ
— это отсроченная угроза смерти. В конечном итоге страх смерти — основная
мотивация подчинения власти. Тоталитаризм, согласно Канетти, это
концентрированное проявление извечного архетипа (см. Канетти 1997).
Особенную роль в тоталитарных режимах, согласно либеральному
дискурсу, играют тайная полиция, идеология и ее media — средства массовой
коммуникации. “Задача полиции в тоталитарном государстве,— пишет Арендт,
— не раскрытие преступлений, а готовность арестовать определенную
категорию населения, когда правительство решит это сделать” (Арендт 1992,
с.59). Именно полиция в тоталитарных государствах обладает монополией на
определенную жизненно важную информацию, что и превращает ее агентов в
единственный открыто правящий класс.
Исследовательница вводит также понятие “объективного врага”, который
является таковым не потому, что стремится сбросить правительство, а потому
что само правительство объявляет его врагом. Он всегда “носитель тенденций”,
своего рода “бациллоноситель”. Преследование этих “врагов” начинается
тогда, когда все реальные враги уже уничтожены и такого рода чистки носят
перманентный характер. Чистки являются заменителями внешней войны, так
как тоталитаризм стремится создать атмосферу борьбы, а оправданием чистки
служит идеология (cм.Арендт 1996).
Благодаря развитым средствам массовой коммуникации идеология
интериоризируется, полностью завладевает массами. Согласно Загладину,
именно интериоризации идеологии тоталитаризм обязан своей массовой
поддержкой. “В архаичных экстремистских формах... несмотря на наличие
интроспективного диктата, в основе экстремистского подавления лежит самый
17

примитивный, грубый физический террор, физическое устранение нелояльных
и даже лояльных (в целях устрашения) лиц,— отмечает Кайтуков в книге
“Эволюция диктата”.— В формацих этого типа, но более поздних, ...некоторое
снижение жестокости компенсируется всесторонним тотальным и
всеобъемлющим интроспективным подавлением, включающим все аспекты
духовной жизни социума” (Кайтуков 1 9 9 1 , с.58-59). Усиление средств
коммуникации, а значит и усиление воздействия на человека, Гаджиев считает
главным фактором появление тоталитаризма (см.Гаджиев 1992, с. 7).
Средства массовой информации, наряду с репрессивными органами,
являются, таким образом, основой тоталитарных режимов. “Для успешной
работы тоталитарной машины одного принуждения недостаточно, — пишет Ф.
А. Хайек. Важно еще, чтобы люди приняли общие цели как свои собственные”
(Хайек 1992, с.38). Не случайно те, кто стоит во главе пропагандистских
ведомств, занимают очень высокие положения в иерархии тоталитарного
государства.
Зачастую идеология берет верх над экономической целесообразностью.
“Более того,— отмечает Р. Арон, — основные черты советской экономики
объясняются, по крайней мере частично, идеологией партии” (Арон 1993,
с.26). В тоталитарном государстве все пропитано идеологией. “В связи с тем,
что любая деятельность стала государственной и подчиненной идеологии,
любое прегрешение в хозяйственной или профессиональной сфере сразу же
превращается в прегрешение идеологическое. Результат — политизация,
идеологизация всех возможных прегрешений отдельного человека и, как
заключительный аккорд, террор, одновременно полицейский и идеологи-
ческий” (там же, с.231).
Идеология — это пространство, где знак ничего не значит, это мир
пропаганды, использование знаков не по их прямому назначению, мир
заведомо ложных, себя компрометирующих, не имеющих референтной ценности
текстов. “В пропагандистский знак верят именно потому, что он не поддается
18

рациональному постижению, соотнесению с фактической действительностью.
Credo guia absurdum. Легкой добычей пропаганды делает человека с его
потребностью быть имманетно-трансцендентным, неистребимое в нас влечение
к вере” (Смирнов 1999, с. 135). Собственно идеология в тоталитарных режимах
является субститутом религии (см. Тойнби 1991; любопытно также
высказывание Ф. Кафки в разговоре с Яноухом в качестве иллюстрации. См.
Кафка 1989).
Общее место либерального дискурса: попытки описать коммунизм и
фашизм как единую структуру.
Ж. Желев в работе “Фашизм. Тоталитарное государство” выделяет
следующие признаки тоталитаризма.
1. Насильственное установление однопартийной системы или
единовластия фашизма, путем уничтожения других партий.
2. Сращивание фашистской партии с государством.
3. Унификация всей общественной жизни.
4. Авторитарный образ мышления и культ национального вождя.
5. Концентрационные лагеря.
В качестве тоталитарного государства Желев рассматривает только
Германию, хотя эталоном тоталитаризма должны служить, по его мнению,
коммунистические страны. Коммунизм “остается по сей день (предисловие
Желева 1 9 9 0 года к переизданию “Фашизма”; впервые книга вышла в 1982 г.
в Болгарии - И.К.) самой завершенной и самой совершенной в истории
моделью тоталитарного режима. Фашизм — его зачастую представляли как
антипод коммунистического варианта — в сущности отличается единственно
тем, что недостроен, незавершен его экономический базис, вследствие чего он
менее совершенен и стабилен” (Желев 1 9 9 1 , с . 1 1 ) .
О сходстве и чуть ли не тождестве немецкого фашизма и советского
коммунизма писали практически все либеральные (зарубежные и
отечественные) исследователи: X. Арендт, Ф. Хайек, И. Смирнов, М. С.
19

Восленский, Н. В. Загладин, Ю. И. Игрицкий и др. Общим моментом фашизма
и коммунизма, согласно либеральному дискурсу, является организация и
механизмы функционирования государственной власти. Желев выделяет пять
сходных моментов, Авторханов — шесть, Восленский — шестнадцать. В
основном, правда, эти “цветы сродства” являются лишь перечислением ряда
конкретных мер, способствующих достижению тотального контроля над
гражданами. (В современном российском политическом слэнге это сходство
фиксируется в словосочетания “коммуно-фашисты” или “красно-коричневые”).
Пожалуй лишь Р. Арон, в принципе склоняясь к отождествлению нацизма и
коммунизма, призвал подойти к этой проблеме более осторожно. “Переходя от
теории к идеологии, я по-прежнему буду настаивать на том, что ... различие
двух видов террора решающее... из-за идеи, вдохновляющей каждую из систем.
В одном случае действует воля к построению нового режима, а может быть, и
создание нового человека, и для достижения этой цели годятся любые средства;
в другом - проявляется прямо-таки дьявольская воля к уничтожению некоей
псевдорасы” (Арон 1993, с.242).
1.1.3.Заканчивая обзор либеральной теории тоталитаризма (подробное ее
реферирование представляется излишним т. к. именно либеральная версия
тоталитаризма получила наиболее широкое распространение в
“перестроечный” и “постсоветский" периоды развития общественных наук в
нашей стране. См. обобщающие историографические работы по этой теме:
Игрицкий 1990, Загладин 1992, Гаджиев 1992, Головатенко 1992 и др.),
обратимся к психоаналитическому ее изводу. Отличаясь методом исследования,
психоаналитическая версия тоталитаризма практически тождественна
либеральной историко-социологической по общему пафосу и интенции, т. к.
“практика психоанализа — типично западная буржуазная практика”
(Пятигорский 1996, с.288). (Оговоримся, что речь будет идти в основном о
классическом фрейдовском типе психоанализа).
Психологические корни тоталитаризма в свете своей теории Фрейд
20

(естественно, не используя сам термин) исследовал в работе “Массовая
психология и анализ человеческого “Я”. Тоталитаризм опирается на согласие
масс к повиновению. “Первичная масса есть какое-то число индивидов,
сделавших своим Я-идеалом один и тот же объект и вследствие этого в своем Я
между собой идентифицировавшихся” (Фрейд 1997, с.1 3 1 ) . В массе все
участники хотят быть равными между собой, и это требование равенства не
распространяется только на вождя. Масса, с точки зрения Фрейда, это ожившая,
актуализовавшаяся первобытная орда. Вождь массы — праотец, источник
страха и объект любви, идеал массы, который вместо Я-идеала владеет чело-
веческим Я. (Ближайшей аналогией является ситуация гипнотизер -
гипнотизируемый, также воспроизводящей отношение между господствующим
сильным самцом и подвластным ему коллективом в первобытный орде,
которую Фрейд вслед за Дарвином считал примарной формой человеческого
общества. Об отрицательном отношении психоанализа к гипнозу как к
авторитарному и патерналистскому способу лечения см. Лоренцер 1996). В
массе естественные сексуальные отношения подавляются, вынуждаются к
сублимации в чувство любви к вождю, так же как в первобытной орде праотец
репрессирует сексуальные амбиции своих сыновей. “Праотец препятствовал
удовлетворению прямых сексуальных потребностей своих сыновей; он
принуждал их к воздержанию и, следовательно, к эмоциональным связям с ним
и друг с другом, которые могли вырастать из стремлений с заторможенной
сексуальной целью. Он, так сказать, вынуждал их к массовой психологии”
(Фрейд 1997, с.140).
Таким образом, преодоление массовой психологии, выход за пределы
массы, возможен только при культивировании сексуальных стремлений. “Там
где они делаются господствующими, они каждую массовую формацию
разлагают. Католическая церковь имеет обоснованные причины, когда
рекомендует своим верующим безбрачие и налагает целибат на своих
священников; но влюбленность часто толкала священников на выход из церкви.
21

Подобным же образом любовь к женщине преодолевает массовые формации
расы, национального обособления и социального классового порядка и этим
самым выполняет культурно важные задачи” (там же, с.160). Естественная
сексуальность создает вокруг человека приватную среду, укрепляет гори-
зонтальные связи, формирует объект, конкурирующий с вождем за право на Я-
субъекта. (В своей антиутопии “1984” Оруэлл описывает любовную связь
Уинстона и Джулии как нарушающую тоталитарный порядок Ангсоца. По всей
видимости эта линия романа написана под прямым воздействием
теоретических построений психоанализа). Тоталитарные режимы ведут
репрессивную политику в области секса, устраняя конкурента в борьбе за
власть над человеком.
Фрейд целиком остается в рамках либерального дискурса. Его задача -
канализовать сексуальные стремления в рамках буржуазной семьи, которая
препятствовала бы формированию Я-идеала в вожде; собрать индивида в
“такую психофизиологическую, анатомическую и социальную форму, которая
будет “послушна” предуготовленной ей цепи “последовательных и нормальных
идентификаций”, гарантом неизбежности которых выступает семья,
интериоризованная в Эдиповой структуре” (Подорога 1995а, с.74).
Солидаризируясь с критикой М. Фуко общетеоретической интенции и
социальных последствий психоанализа (см. Фуко 1996), рассмотрим
применение фрейдистской схемы при анализе конкретных тоталитарных
режимов. Естествено, нас будут интересовать прежде всего примеры из
советской истории.
Из большого количества психоаналитических работ, посвященных
феномену тоталитарного сознания, вышедших в постперестроечный период,
наиболее репрезентативной представляется работа Л. Гозмана и А. Эткинда
“Метафоры или реальность? Психологический анализ советской истории”,
несмотря на ее очевидную публицистическую заостренность (а, возможно, и
благодаря ей: отсутствие академизма предельно обнажает самую суть подхода).
22

Авторы начинают с 1953 г., т. е. со смерти Сталина, похоронив которого,
советский народ впервые осознал свой страх. До этого, согласно логике
психоаналитиков, страх, вытесняясь в бессознательное, превращался в любовь
к репрессирующей власти. Единственным аналогом, считают авторы, и
научной моделью этого процесса, является невроз, каким его описывает
классический фрейдовский психоанализ. “Любовь была главным симптомом
политического невроза. Она вызывалась вытесненным страхом. Избавление от
него сделало бессмысленной любовь и сопровождалось взрывом эмоций.
Освободившись от тирана, люди справляли тризну и, смеясь, расставались со
своим прошлым”. (Гозман, Эткинд 1 9 9 1 , с . 1 6 5 ) . То есть, согласно психоана-
литической терминологии советский народ пережил “инсайт”, внезапное
осознание реальности “как она есть на самом деле”, сопровождавшийся
эмоциональным эффектом — ”катарсисом”. Таков психологический смысл
“оттепели”. Естественно, что авторы усматривают здесь параллель к
знаменитому символическому образу первопреступления, описанному Фрейдом
в книге “Моисей и монотеизм”. Суть этого “первопреступления” сводится к
тому, что молодые самцы убивают своего отца и одновременно вожака
племени, владеющего всеми самками и удерживающего сыновей в повиновении
под страхом кастрации. Для Гозмана и Эткинда тождество первобытной орды и
тоталитарной массы бесспорно. После отцеубийства и долгой братоубийствен-
ной войны сыновья приходили к соглашению и устраивали оргию на отцовской
могиле. “Конечно, эту аллегорию не надо понимать буквально. Для самого
Фрейда это было лишь заостренным символическим описанием процесса,
который он видел в самых разных человеческих коллективах... Демократия
позволяет придать этим процессам цивилизованный и предсказуемый характер.
Любая же диктатура ведет к людоедству: сначала диктатор поедает своих
подданных, а под конец они поедают диктатора” (там же, с.166). В контексте
этих рассуждений, совершенно непонятно каким образом Веймарская де-
мократия привела к появлению “диктатора-людоеда” Гитлера. По всей
23

видимости “цивилизованно и предсказуемо”.
Дальнейшее развитие советской истории представляет собой, согласно
Гозману и Эткинду, подавление уже самого инсайта. Вытеснение инсайта в
коллективное бессознательное порождало стремление вновь очутиться в
ситуации страха и любви. Сталинизм оборачивается травестийным двойником
— “брежневизмом”. Этот период, включая и перестройку, авторы описывают
как “наркоманию”. Наркотик, он же “советский синдром” вызывает:
“— ощущение своей принадлежности к великому, сильному и доброму
народу;
— ощущение своей включенности в движение по магистральному пути
мировой цивилизации;
— ощущение своей подвластности могущественному, никогда не при-
знающему своих ошибок государству;
— ощущение своей безопасности среди равных друг другу людей,
живущих общей жизнью и всегда готовых прийти на помощь;
— ощущение своего превосходства над порочным и не признающим
очевидных истин миром” (там же, с.168).
Субстанцией этого наркотика являются масс-медиа, официальное
советское искусство, различные виды пропаганды, ритуалы (начиная от приема
в пионеры и заканчивая праздничными демонстрациями). Прекращение
употребления этого наркотика (эпоха перестройки) привела к появлению так
называемой политической депрессии, особенно среди молодежи.
Авторы поразительным образом не замечают (что, с точки зрения, самой
психоаналитической теории весьма симптоматично), что СССР действительно
занимал ключевую позицию на международной арене и был реально включен в
исторический процесс, что государство действительно обеспечивало
относительную безопасность граждан как от внешней опасности, так и внутри
страны; что гражданин действительно был защищен от маргинализации
многочисленными социальными программами (гарантированная занятость,
24

бесплатное образование, медицина и т. д.). И политическая депрессия возникла
не в результате “прекращения употребления наркотика”, а вследствие реальной
политики, приведшей к колоссальному регрессу, утрате международного
влияния страны, резкой маргинализации большинства населения, кризису
культурной и социальной идентичности. Если “перестройка”, как имплицитно
считают авторы, была гигантской психоаналитической процедурой излечения
от наркомании (сфера воображаемого уступает место “принципу реальности”),
то необходимо признать, что она привела не к выздоровлению, а к углублению
“невроза” (деформация и разрушение “символического порядка”).
Если Гозман и Эткинд пытаются говорить о реальной истории и
интерпретируют все-таки исторические факты, то подавляющее большинство
психоаналитических работ, посвященных советскому тоталитаризму
обращаются прежде всего к литературе. Вообще, современный психоанализ все
более и более превращается в прикладное литературоведение в его
постмодернистском варианте. Если для Фрейда он был наукой, и, прежде всего,
медицинской наукой, призванной помочь реальным больным (хотя уже сам
Фрейд последний вариант концепции влечений— взаимоотрицание Эроса и
Танатоса — называл “нашей мифологией”), то для нынешних психоаналитиков
он превращается в некое “искусство для искусства”. (Может быть лишь в США
к психоанализу всерьез относятся как к солидному научно-медицинскому
дискурсу). В. Руднев в книге с симптоматичным названием “Прочь от
реальности” напрямую сближает психоанализ с поэтикой, откровенно обнажая
самую суть психоаналитического подхода как произвольного и избирательного.
“Упреки в произвольности интерпретации психоанализом своего клинического
материала..., так же как и упреки в произвольности анализа филологом,
особенно постструктуралистом, художественного текста, имеют один и тот же
позитивистский источник — веру в то, что так называемое объективное
существование является чем-то безусловным, неким последним аргументом,
conditio sine gua non” (Руднев 2000, с.249). Психоанализ в лице В. Руднева (и не
25

его одного) сам отказывается от претензий на истину. Обнаруживая в русской
литературе свою схему как нечто самоочевидное (а психоанализ находит ее во
всех фактах культуры, которые он “вопрошает”; недаром К. Поппер удивлялся
как легко психоанализ находит себе подтверждения [см. Поппер 1983, с. 242]),
он догматизирует и ритуализирует ее, выполняя вместе с тем и идеологическую
функцию — воспроизводит миф о вечном русском тоталитаризме: так как
русские в своем развитии не дошли до “эдипальной стадии”, характерной для
европейской социальности, они не мыслят себя вне “коммунальных
ансамблей”, где все атрибуты самости делегированы начальнику. Отсюда —
“садо-мазохистская” драма власти в России (см.Зимовец 1996).
Попытки разобраться в “загадках русской души” в терминах коллективной
психологии (сегодня бы сказали “коллективного бессознательного”)
предпринимались на Западе и до появления фрейдовского психоанализа. (С его
появлением количество этих попыток увеличилось. Свой вклад внес и сам 3.
Фрейд в работе “Достоевский и отцеубийство”). Особенно привлекательными
для анализа была сфера властных отношений, феномен “русского деспотизма”.
Механизмы его воспроизводства обеспечивались якобы таинственным
сродством “русской души” с любовью к страданию, “женственной и покорной
сущностью” народа. Такова основная интенция текстов Герберштейна, де
Кюстина, Казановы и других, которые, накладываясь друг на друга дают
ужасную картину вечного рабства. В XX веке вооруженные
психоаналитическим аппаратом исследователи лишь дополняют и углубляют
эту стратегию. (Одной из последних попыток развить гипотезу о родстве
“русской души” с моральным мазохизмом была предпринята психоаналитиком
Ранкур-Лаферриером в книге “Рабская душа России”. Менее явно эта мысль
звучала в его более ранней книге “Психика Сталина”). В значительной степени
такую интерпретацию провоцировала и сама классическая русская литература.
Самый читаемый и уважаемый на Западе русский писатель Ф. М. Достоевский
утверждал в “Дневнике писателя”: “Я думаю, самая главная, самая коренная
26

духовная потребность русского народа есть потребность страдания...
Страданием своим русский народ как бы наслаждается... Пьяный немец
несомненно счастливый человек и никогда не плачет... Русский пьяница любит
пить с горя и плакать... Что в микроскопическом примере, то и в крупном”.
(Достоевский 1980, с.36-38). В этом же ключе лежат размышления
Н.А.Бердяева , В.В.Розанова, Д.С.Мережковского, А.А.Блока и многих других,
сливаясь в единый интертекст, репрезентирующий экзотическую для Запада
русскую ментальность. (При этом стремление русского народа к максимизации
страдания, в противоположность устремлению других народов к максимизации
счастья могла оцениваться по-разному — положительно, как у Достоевского;
отрицательно, как у Бердяева; амбивалентно, как у Блока). Устанавливалась
определенная схема: страдающий народ, бесконтрольная власть, отношения
между которыми носят явный садо-мазохистский характер. (И.П. Смирнов в
своей квазигегельянской книге “Психодиахронологика. Психоистория русской
литературы от романтизма до наших дней” [см. Смирнов 1995], где русская
литература в свом развитие проходит те же этапы, что и ребенок в версии
психоанализа, только в обратном порядке, закрепил садо-мазохистский
комплекс лишь за литературой “высокого сталинизма”).
И. Л. Солоневич, полемизируя с подобными представлениями, определил
классическую русскую литературу как провокативную и абсолютно
несовместимую с реальной историей (см.Солоневич 1991). Не разделяя
полностью радикализма Солоневича (о функции художественных текстов в
контексте настоящей работы см. выше), стоит отметить, что “вина”, лежащая
на русской литературе должна быть разделяема с исследователями
отождествляющими литературных героев с реальными людьми, что делает,
например, тот же Фрейд: “...даже те русские, которые не являются
невротиками, весьма заметно амбивалентны, как герои многих романов
Достоевского... Амбивалентность чувств есть наследие душевной жизни
первобытного человека, сохранившееся у русских лучше и в более доступном
27

сознанию виде, чем у других народов” (Фрейд 1 9 9 1 , с.395). Напомним, что по
Фрейду, актуализованное “первобытное” чревато генерированием “тоталитар-
ных” масс, разыгрывающих театрализованное представление о праотце и его
сыновьях. Таким образом, психоаналитический круг замкнулся —
амбивалентность (т.е. в данном контексте “любовь к страданию”, являющаяся
для западного человека оксюмороном) есть свидетельство первобытности,
первобытность ведет к “массе”, к отчуждению самости, к ритуалу страха и
любви к вождю, что, в свою очередь лишь усиливает амбивалентность и т. д.
В контексте садо-мазохистского дискурса революция предстает лишь как
временный обмен ролями - народу на некоторое время придается функция
мучителя. Как раз эта ситуация описана в многочисленных романах самого
Захер-Мазоха (см. Захер-Мазох 1992). Метасюжет почти всех его текстов
состоит в том, что прекрасная и жестокая женщина из народа мучает
интеллигентного героя, который служит ей, становясь в позу добровольного
застывания (о “застывании” см. Делез 1992, с.189-213) . Таким образом,
история России есть постоянный садо-мазохистский обмен ролями, где
“Радость -Страданье одно” (А.Блок).
Между тем, по всей видимости, Захер-Мазох просто пытался найти
приемлемый культурный контекст для собственной сексуальной перверсии.
Таким контекстом и стала декоративная экзотическая Россия. “В этой стране
случается так много невозможного. Сама природа тут какая-то загадочная и
ежедневно готовит нам сюрпризы” (цит. по: Эткинд 1998, с.141). Мазох
накладывает друг на друга политический код, религиозно-сектантский (при
этом он отождествляет практики радения хлыстов и других сект с
религиозными представлениями русского народа вообще) и эротический.
“Реальность, с одной стороны, вполне историческая, а с другой стороны
совершенно загадочная, русское сектантство идеально соответствовало

<< Пред. стр.

стр. 2
(общее количество: 17)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>